— Что?!
— Сидит за дверью. Четыре часа.
— Четыре часа?!
— Да.
— И ты не открываешь?
— Нет.
— Почему?!
— Потому что он исчез на две недели.
— Но он вернулся!
— И что?
— Рита, мужчины не сидят под дверью четыре часа. Они уходят через десять минут. Максимум.
— Может, у него больше терпения.
— Или он правда тебя любит.
— Или хочет чего-то.
— Чего? Секса? За сексом четыре часа не сидят. За сексом идут в бар.
— Женя...
— Рита, открой дверь. Хотя бы посмотри на него. Он что, урод? Страшный? Противный?
— Нет.
— Тогда открой!
— Не могу.
— Почему?!
— Боюсь.
— Чего?
— Что если открою — всё начнётся сначала. И я снова... снова...
— Влюбишься?
— Разобьюсь.
Женя молчит.
— Рита, — говорит мягко, — ты уже разбилась. Две недели назад. Хуже не будет. А лучше — может.
— Ты не знаешь.
— Не знаю. Но он сидит. Это что-то значит.
Пять часов.
За окном темнеет.
Он — там.
Пять часов.
Я подхожу к двери.
— Давид.
— Да?
— Ты голодный?
— Немного.
— Хочешь, закажу тебе еду?
— Не надо.
— Пять часов без еды.
— Переживу.
— Ты упрямый.
— Я влюблённый. Это хуже.
Молчу.
— Рита?
— Да?
— Я посижу ещё. Сколько нужно.
— Зачем?
— Потому что ты этого стоишь.
Шесть часов.
Совсем темно.
Соседка — Любовь Михайловна — возвращается с работы.
Слышу её голос:
— Молодой человек, вы тут сидите весь день?
— Да.
— Зачем?
— Жду.
— Кого?
— Женщину, которую люблю.
Пауза.
— Она знает?
— Теперь — да.
— И не открывает?
— Пока — нет.
— Терпеливый.
— Приходится.
— Удачи вам.
— Спасибо.
Дверь соседки хлопает.
Сижу на полу.
Спиной к двери.
Он — с той стороны.
Тоже спиной.
Чувствую.
Два человека.
Одна дверь.
Шесть часов.
— Давид.
— Да?
— Почему ты не ушёл?
— Потому что уже уходил. Один раз. Не по своей воле — но ушёл. И видел, что это с тобой сделало. Не хочу повторять.
— А если я не открою?
— Тогда приду завтра. И послезавтра. И каждый день.
— Я могу вызвать полицию.
— Можешь. Но не вызовешь.
— Откуда знаешь?
— Потому что ты сидишь у двери. Уже шесть часов. Если бы хотела, чтобы я ушёл — ушла бы в другую комнату. Но ты здесь. Значит — хочешь быть рядом. Даже если пока — через дверь.
Молчу.
Он — прав.
Ненавижу, когда он прав.
Семь часов.
Встаю.
Ноги затекли.
Подхожу к двери.
Рука — на замке.
— Давид.
— Да?
— Если открою — это ничего не значит.
— Хорошо.
— Не значит, что простила.
— Понимаю.
— Не значит, что мы вместе.
— Принято.
— Не значит, что доверяю.
— Ясно.
— Я открываю только потому, что у тебя, наверное, уже всё тело затекло.
— Ценю заботу.
— Это не забота. Это... гуманизм.
— Конечно.
Щёлкает замок.
Дверь открывается.
Он сидит на полу.
В коридоре.
Смотрит на меня снизу вверх.
Глаза — усталые.
Лицо — небритое.
Синяк под глазом — жёлтый, заживающий.
Ссадина на скуле.
Он — не врал.
Его действительно...
— Привет, — говорит.
— Привет.
— Можно войти?
— Можно.
Он встаёт.
Тяжело — ноги затекли.
Входит.
Дверь закрывается.
Мы стоим в коридоре.
Смотрим друг на друга.
— Рита...
— Молчи.
— Но...
— Молчи. Пока — молчи.
Молчит.
Я смотрю на него.
На синяки.
На усталость.
На глаза — в которых что-то, чего раньше не было.
Или было — но я не замечала.
— Семь часов, — говорю.
— Семь.
— Ты сумасшедший.
— Возможно.
— Это ничего не меняет.
— Я знаю.
— Я всё ещё злюсь.
— Понимаю.
— И не доверяю.
— Принимаю.
— Но...
Пауза.
— Но?
— Но ты вернулся.
— Вернулся.
— И высидел семь часов.
— Высидел.
— Это... что-то.
— Что-то.
Молчим.
Гуччи выходит из комнаты.
Смотрит на него.
Подходит.
Нюхает его ботинок.
Отходит.
«Приемлемо», — говорит её взгляд.
Высшая похвала от Гуччи.
— Твоя кошка меня одобрила? — спрашивает Давид.
— Не возбуждайся. Она одобряет всех, кто может открыть банку с кормом.