— Я могу.
— Знаю.
Молчим.
— Рита...
— Кухня там. Иди. Сделаю чай. Поговорим.
— Хорошо.
Он идёт на кухню.
Я стою в коридоре.
Смотрю ему вслед.
Семь часов.
Он высидел семь часов.
Это не кошерно — прощать так быстро.
Но я не прощаю.
Пока — нет.
Я просто...
Даю шанс.
Один.
Продолжение следует.
ГЛАВА 25. ГОЛОД
Чай мы так и не выпили.
Он сидел за столом — измождённый, небритый, с тенями под глазами. Человек, который просидел семь часов на бетонном полу подъезда ради меня.
Я стояла у плиты. Спиной к нему. Чувствовала его взгляд — тяжёлый, горячий, осязаемый. Как прикосновение.
Чайник закипал.
Я потянулась за чашками — и он оказался прямо за мной.
Когда успел встать — не слышала.
Не понимаю, как он двигается так бесшумно. Метр девяносто, восемьдесят килограммов мышц — а ступает как кот. Как хищник, который выслеживает добычу.
Добыча — это я.
— Рита...
Его дыхание — на моей шее. Горячее. Рваное. Он стоит так близко, что я чувствую жар его тела сквозь одежду.
— Я же сказала — молчи.
— Не могу.
Его губы касаются моего уха. Едва-едва. Призрак прикосновения.
— Две недели, — шепчет он. — Каждую ночь. В той комнате. В темноте. Думал только о тебе.
Мурашки — волной по всему телу. От шеи до кончиков пальцев.
— Давид...
— О твоих глазах. О твоём смехе. О том звуке, который ты издаёшь, когда я касаюсь тебя вот здесь...
Его пальцы — на моей пояснице. Под футболкой. На голой коже. Горячие подушечки пальцев рисуют круги. Медленно. Издевательски медленно.
Я вздрагиваю. Всем телом.
— Я ещё не простила тебя.
— Знаю.
— Я злюсь.
— Знаю.
— Я...
Он разворачивает меня. Одним движением. Властным, неумолимым. Прижимает к столешнице. Его бёдра — вплотную к моим. Его руки — на моей талии. Большие ладони охватывают почти полностью.
Его глаза — чёрные. Зрачки расширены так, что радужки почти не видно. Глаза человека, который смотрит на воду после двух недель в пустыне.
— Ты — что? — спрашивает.
— Я... забыла.
Он усмехается. Одним уголком рта. Хищная, волчья усмешка.
И целует меня.
Это не поцелуй.
Это — вторжение.
Его губы — требовательные, жёсткие. Его язык — проталкивается между моих губ, не спрашивая разрешения. Его зубы — прикусывают мою нижнюю губу. Тянут. Отпускают. Снова.
На границе боли.
На границе безумия.
Идеально.
Я стону ему в рот — невольно, неконтролируемо. Он отвечает рыком. Низким, утробным. Звуком, от которого что-то внизу живота сжимается в тугой узел.
Мокро.
Мгновенно.
Стыдно.
И — абсолютно плевать.
Чайник свистит — пронзительно, истерично.
Мне плевать.
Пусть свистит.
Пусть взрывается.
Пусть кухня горит.
Его руки — нетерпеливые, жадные — хватают мою футболку. Тянут вверх. Срывают через голову. Волосы — рассыпаются по плечам, лезут в лицо. Ему плевать. Мне — тоже.
Он отстраняется на секунду. Смотрит на меня. Я стою перед ним — в одном бюстгальтере, задыхающаяся, растрёпанная.
— Господи, — выдыхает он. — Две недели без этого...
— Без чего?
— Без тебя.
Его губы — на моей шее. Там, где пульс. Он чувствует, как бешено колотится моё сердце — я знаю, что чувствует. Целует это место. Прикусывает. Зализывает.
Я запрокидываю голову.
Открываю ему горло.
Как жертва.
Как добыча, которая сдалась.
Его.
Бюстгальтер — исчезает. Я даже не понимаю, когда он успел расстегнуть. Магия. Колдовство. Или просто — практика.
Не хочу думать о практике.
Не хочу думать ни о чём.
Его ладони — накрывают мою грудь. Большие. Горячие. Мозолистые — откуда у банкирского сына мозоли? Неважно. Потом спрошу. Потом.
Его большие пальцы — на сосках. Круговые движения. Медленные. Дразнящие.
— Давид...
— М?
— Быстрее...
— Нет.
— Пожалуйста...
— Нет.
Он наклоняется. Берёт сосок в рот. Втягивает. Языком — вокруг, по кругу, снова и снова. Зубами — слегка, на грани.
У меня подкашиваются ноги.
Буквально.
Хватаюсь за его плечи, чтобы не упасть.
— Давид... я сейчас...
— Что — сейчас?
— Упаду...
— Не упадёшь. Я держу.
Держит. Одной рукой на моей пояснице. Другой — делает что-то такое с моей грудью, от чего я забываю собственное имя.
Он опускается на колени.
Прямо на кухне.
На холодном полу.
Передо мной.