— Не закрывай глаза, — рычит. — Смотри на меня.
Смотрю.
Не могу оторваться.
Пока он вбивается в меня — снова и снова.
Пока стол трещит под нами.
Пока мир сужается до одной точки.
До него.
До меня.
До нас.
— Я люблю тебя, — говорит он.
Три слова.
Простые.
Невозможные.
И я — взрываюсь снова.
Сильнее, чем в первый раз.
Кричу — до хрипоты.
Царапаю его спину — до крови.
Кусаю его плечо — до отметин.
Он — следом. Через секунду. Через вечность. Глухой стон. Рык. Последний толчок — глубокий, долгий, бесконечный.
И — тишина.
Лежим на полу кухни.
На холодном кафеле.
Среди осколков чашки.
Рядом — лужа воды: чайник выкипел и опрокинулся.
Потолок — белый. Трещина в углу — я замечаю её впервые.
Тяжело дышим.
Оба.
— Рита.
— М?
— Ты всё ещё злишься?
Думаю.
Пытаюсь вспомнить, на что злилась.
Не получается.
— Немного.
— Хочешь ещё?
Поворачиваю голову.
Смотрю на него.
На этого безумного человека.
На полу моей кухни.
Среди разрушений, которые мы устроили.
— Да.
ГЛАВА 26. НЕДЕЛЯ ГРЕХОПАДЕНИЙ
Вторник. Спальня.
Мы добрались до кровати только к утру.
До этого — пол кухни. Стена в коридоре. Ковёр в гостиной. Диван — который подозрительно скрипнул, но выдержал.
Кровать — это роскошь.
Кровать — это цивилизация.
Он лежит на спине. Я — сверху. Медленно опускаюсь. Принимаю его. Дюйм за дюймом. Растягиваю удовольствие. Растягиваю — себя.
Его руки — на моих бёдрах. Пальцы — впиваются в кожу. Будут синяки. Плевать. Хочу его синяки на своём теле. Хочу носить их — как украшения. Как доказательство.
— Рита... — он стонет.
— Что?
— Двигайся...
— Нет.
— Пожалуйста...
— О, теперь ты говоришь «пожалуйста»?
Сжимаю его внутри себя. Сильно. Мышцами, о которых не знала, что умею контролировать.
Он запрокидывает голову. Шея — напряжённая. Жилы — вздувшиеся. Кадык — дёргается.
Красиво.
Невыносимо красиво.
— Рита... я сейчас...
— Нет. Не сейчас. Когда разрешу.
Его глаза — распахиваются. Темнеют ещё больше.
— Ты играешь с огнём.
— Возможно.
— Я тебя предупредил.
И переворачивает меня — одним движением. Я даже вскрикнуть не успеваю. Только что была сверху — и вот уже подо мной матрас, а надо мной — он.
— Моя очередь, — рычит.
И показывает, что бывает, когда играешь с огнём.
Среда. Душ.
Вода — горячая.
Пар — везде.
Зеркало — запотело.
Он стоит за мной. Его грудь — к моей спине. Его руки — намыливают меня. Грудь. Живот. Бёдра. Между.
— Это называется — помыться? — спрашиваю.
— Это называется — прелюдия.
— К чему?
— Узнаешь.
Одна его рука — скользит вниз. Между ног. Мыльная, скользкая. Его пальцы — находят нужное место. Кружат. Гладят. Дразнят.
Я опираюсь ладонями о стену. Вода — бьёт в спину. Стекает по нашим телам.
— Давид...
— Тихо.
— Не могу тихо...
— Тогда кричи.
Разворачивает меня. Поднимает. Мои ноги — вокруг его талии. Спина — прижата к холодному кафелю. Контраст с горячей водой — сводит с ума.
Он входит — и стена становится единственным, что удерживает меня в этом мире.
Четверг. Балкон.
Минус десять.
Москва — в огнях под нами.
Снежинки — падают медленно.
Безумие — выходить.
Ещё большее безумие — делать это на балконе.
Но он накидывает на меня плед. Толстый, шерстяной. Разворачивает лицом к перилам. Встаёт сзади.
— Соседи, — шепчу.
— Темно.
— А если посмотрят вверх...
— Увидят плед.
— А если услышат...
— Тогда тебе придётся молчать.
Его рука — под пледом. Под моим халатом. Между ног.
Холодный воздух обжигает лицо. Снежинки тают на ресницах. А его пальцы — горячие, уверенные — делают что-то такое, от чего хочется кричать.
Но нельзя.
Соседи.
Кусаю губу до крови.
Он входит сзади — медленно, мучительно. Его дыхание — горячее облачко у моего уха.
— Смотри на город, — шепчет. — Смотри на огни. И не издавай ни звука.
Стараюсь.
Не получается.
Всё-таки — кричу.
В ночь.
В снег.
В Москву.
Соседи — точно слышат.
Плевать.
Пятница. Диван.
Мы ломаем диван.
Не специально.
Просто — слишком увлеклись.
Я — на четвереньках. Он — сзади. Ритм — бешеный. Диван — скрипит, трещит, жалуется.