Закрываю дверь.
Давид смеётся.
— Он думает, что я тебя держу в заложниках.
— Технически — так и есть.
— Хочешь, отпущу?
— Даже не думай.
Вторник.
Ванна.
Мы принимаем ванну.
Вдвоём.
В ванне, рассчитанной на одного человека среднего размера.
Мы — не среднего размера.
Он — точно не среднего.
Вода — переливается через край.
На полу — потоп.
Мне плевать.
Его руки — под водой. На моих бёдрах. Между ними.
Моя спина — к его груди.
Его губы — на моей шее.
— Давид...
— М?
— Мы затопим соседей...
— Пусть.
— Они подадут в суд...
— Оплачу.
— У меня и так суд от Вайсманов...
— Оплачу всё.
— Ты не можешь оплатить всё...
— Могу. Я богатый.
— Ты сбежал от отца.
— У меня есть свои деньги. Достаточно.
Его пальцы — делают что-то такое, от чего я забываю про соседей. Про суды. Про деньги. Про всё.
Вода — плещется.
Я — стону.
Он — рычит мне в ухо.
Соседи снизу — точно слышат.
Наверное — ненавидят нас.
Плевать.
Среда.
Три часа ночи.
Не спим.
Лежим в темноте.
Разговариваем.
— Расскажи мне что-нибудь, — говорю.
— Что?
— Что угодно. Чего я не знаю.
Он молчит.
Думает.
— Мне было четырнадцать, когда мама умерла.
Молчу.
Слушаю.
— Рак. Быстрый. Три месяца — и всё. Отец... сломался. Стал другим. До этого он был... нормальным. Строгим, но нормальным. А после — как машина. Холодный. Расчётливый. Всё — по плану. Всё — под контролем.
— Включая тебя.
— Особенно меня. Я был единственное, что осталось от неё. И он... схватился за меня. Как за спасательный круг. Только спасательный круг не душат.
Его голос — ровный. Слишком ровный.
— Давид...
— Я не жалуюсь. Просто объясняю. Почему я такой. Почему сбежал. Почему... почему мне так важно — выбирать самому. Впервые в жизни.
— И ты выбрал меня?
— Выбрал тебя.
Молчим.
Его рука — находит мою в темноте.
Сжимает.
— Теперь ты, — говорит.
— Что — я?
— Расскажи что-нибудь. Чего я не знаю.
Думаю.
Что рассказать?
Про детство?
Про маму?
Про бабушку?
Про всех мужчин, которые уходили?
— Мой отец ушёл, когда мне было семь, — говорю наконец.
Он молчит.
Слушает.
— К секретарше. Классика. Банальность. Мама потом говорила — «все мужчины одинаковые». Годами повторяла. Как мантру. Как заклинание. Я выросла с этим. С убеждением, что мужчины — уходят. Всегда. Рано или поздно.
— Я не уйду.
— Ты уже уходил.
— Меня забрали.
— Какая разница? Результат — тот же. Пустая кровать. Холодная простыня. Я — одна.
Он переворачивается.
Нависает надо мной.
В темноте вижу блеск его глаз.
— Рита. Послушай меня. Я. Не. Уйду. Никогда. Даже если меня будут забирать — я буду возвращаться. Каждый раз. К тебе.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Это серьёзное обещание.
— Я серьёзный человек.
— Ты — сумасшедший человек.
— Это не исключает серьёзности.
Он целует меня.
Нежно.
Глубоко.
И мы снова не спим.
До утра.
Четверг.
Звонит мама.
Беру трубку.
— Рита! Ты жива!
— Жива, мама.
— Почему не звонишь?!
— Занята.
— Чем занята?! Ты же не работаешь!
Смотрю на Давида.
Он лежит на кровати.
Голый.
Смотрит на меня.
Одними глазами говорит: «Положи трубку. Иди сюда».
— Мама, я перезвоню.
— Когда?!
— Позже.
— Рита!
— Люблю тебя, мама. Пока.
Отключаю.
Иду к нему.
Он улыбается.
— Ты только что бросила трубку на свою маму.
— Да.
— Ради меня.
— Не льсти себе. Ради секса.
— Это одно и то же.
— Нет.
— Да.
Он хватает меня. Роняет на кровать. Нависает сверху.
— Признай — ты не можешь без меня.
— Могу.
— Не можешь.
— Могу!
— Тогда почему ты мокрая?
Молчу.
Он — прав.
Ненавижу, когда он прав.
Пятница.
Мы выходим из квартиры.
Впервые за десять дней.
В магазин.
За едой.
Потому что курьеры уже смотрят на нас как на психов.
Идём по улице.
Держимся за руки.
Люди — смотрят.
Может, потому что мы оба — с безумными глазами.
Может, потому что у меня засосы на шее.
Может, потому что он смотрит на меня так, будто готов взять прямо здесь. На улице. Среди прохожих.
— Давид.
— Что?
— Перестань так смотреть.