— Как?
— Как будто хочешь меня съесть.
— Хочу.
— Мы в общественном месте.
— И что?
— И — нельзя.
— Почему?
— Потому что... потому что...
Он затаскивает меня в подворотню.
Тёмную.
Пустую.
Прижимает к стене.
— Давид! Здесь могут увидеть!
— Пусть смотрят.
— Это неприлично!
— Это — жизнь.
Его рука — под моим пальто. Под свитером. На голой коже.
Я вздрагиваю.
От холода.
От его прикосновения.
От безумия происходящего.
— Мы не будем делать это в подворотне...
— Не будем, — соглашается он.
И убирает руку.
Я — разочарована.
Чёрт.
— Но дома — будем, — добавляет. — Много раз. Пойдём. Купим еду. И вернёмся.
— А как же прогулка?
— В следующий раз.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Мы покупаем еду.
Быстро.
Очень быстро.
До дома — почти бежим.
Суббота.
Шаббат.
Снова.
Бабушка уже, наверное, не просто переворачивается в гробу — она там танцует от возмущения.
«Рита, что ты делаешь?! В святой день?!»
Грешу, бабушка.
Много.
Сладко.
Громко.
Он — между моих ног.
Его язык — творит чудеса.
Я — вцепилась в простыню.
Белую.
Теперь — мятую.
Мокрую.
— Давид... Давид... Давид...
Он не отвечает.
Рот занят.
Я кричу.
В подушку.
В потолок.
В субботу.
Прости, бабушка.
Не могу остановиться.
Не хочу.
Воскресенье.
Две недели.
Четырнадцать дней.
Триста тридцать шесть часов.
Мы лежим в кровати.
Уставшие.
Счастливые.
Измотанные.
Я смотрю в потолок.
Тот самый потолок, который рассматривала ночами — месяцами — годами.
Тогда он казался — приговором.
Теперь — просто потолком.
— Давид.
— М?
— Знаешь, что я поняла?
— Что?
— Это как отпуск.
— Что — как отпуск?
— Эти две недели. С тобой. В этой квартире. Это — как отпуск. Которого у меня не было больше десяти лет.
Он поворачивает голову.
Смотрит на меня.
— Десяти лет?!
— Одиннадцати, если точно.
— Ты не отдыхала одиннадцать лет?!
— Я организатор свадеб. Была. Все отпуска — чужие свадьбы. Все выходные — чужие праздники. Все дни — работа, работа, работа.
— Это ненормально.
— Это — жизнь. Была жизнь.
— А теперь?
— А теперь — отпуск. Полноценный. Две недели. Как по трудовому договору.
Он смеётся.
— Как по трудовому договору?
— Ну да. Двадцать восемь календарных дней положено. Я взяла четырнадцать. С продолжением.
— То есть мы — официальный отпуск?
— Получается так.
— И что мы делаем в этом отпуске?
— Отдыхаем.
— Это называется — отдыхаем?!
Он обводит рукой комнату.
Смятая постель.
Одежда на полу — моя и его, вперемешку.
Следы от бокалов на тумбочке.
Царапины на его спине.
Синяки на моих бёдрах.
Общий хаос и разрушение.
— Это называется — активный отдых, — говорю.
Он хохочет.
Громко.
От души.
Заразительно.
Я смеюсь вместе с ним.
Первый раз за долго — смеюсь так.
Без причины.
От счастья.
— Рита.
— Что?
— Я хочу, чтобы у тебя был отпуск каждый день.
— Это невозможно.
— Почему?
— Потому что жизнь — это не только отпуск. Это ещё работа. Обязанности. Реальность.
— К чёрту реальность.
— Давид...
— Серьёзно. К чёрту. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Каждый день. Не только две недели в году. Каждый чёртов день.
— Это... много.
— Это — минимум. Который ты заслуживаешь.
Молчу.
Смотрю на него.
На этого безумного человека.
Который говорит такие вещи — и, кажется, искренне в них верит.
— Ты сумасшедший, — говорю.
— Возможно.
— И ты хочешь, чтобы я вышла за тебя?
— Хочу.
— За сумасшедшего?
— За влюблённого сумасшедшего. Это лучший вид.
Смеюсь.
— Я подумаю.
— Сколько?
— Не знаю. Но... недолго.
Его глаза — загораются.
— Недолго — это сколько?
— Это... не «нет».
— Это — почти «да»?
— Это — «подожди и увидишь».
Он улыбается.
Целует меня.
Нежно.
Глубоко.
— Я подожду, — говорит. — Сколько нужно.
Гуччи запрыгивает на кровать.
Смотрит на нас.
«Вы закончили свой „отпуск"?»
— Пока нет.
«Когда закончите?»
— Никогда.
Она фыркает.
«Люди — странные существа».