— Шесть с половиной, — повторяю машинально.
— Семь! Я округляю в твою пользу! Так делают все еврейские матери!
Свадьба — небольшая.
Сорок человек.
Никаких голландских лебедей.
Никаких оркестров из Вены.
Никаких тортов в семь ярусов, для которых нужен инженер.
Просто — люди, которых мы любим.
Мама — плачет в первом ряду.
Тётя Соня — прилетела из Хайфы, привезла троих кандидатов «на всякий случай», но кандидаты ей больше не нужны.
Женя — в платье с декольте до пупка, отвлекает на себя всех мужчин, включая раввина.
Нана — прилетела из Тбилиси с двумя чемоданами хачапури.
Тамара — тоже здесь, но смотрит на грузинского парня, который приехал с ней, так что опасность миновала.
Лия и Марк — сидят в третьем ряду, держатся за руки, смотрят на нас, и я думаю: вот с чего всё началось. С этой женщины в аэропорту. С её веры в незнакомку.
И — он.
Давид.
Стоит под хупой.
Смотрит на меня.
Этими своими глазами.
В которых — всё.
Иду к нему.
Медленно.
Ноги не держат.
Платье — простое, шёлковое, без кринолина и страз.
Букет — белые розы.
Сердце — в горле.
Он улыбается.
Я улыбаюсь.
Мама рыдает громче.
Тётя Соня шепчет молитву.
Раввин терпеливо ждёт.
— Рита Гольдман, — говорит раввин, — согласна ли ты взять этого мужчину в мужья? Любить его, уважать, поддерживать — в болезни и в здравии, в богатстве и в бедности, пока смерть не разлучит вас?
Смотрю на Давида.
На это лицо — которое знаю наизусть.
На эти глаза — в которых до сих пор голод. После девяти месяцев — голод. Как в первый день.
На эти руки — которые держали меня в темноте. Которые не отпускали. Никогда.
— Да, — говорю.
Тихо.
Раввин наклоняется.
— Простите?
— Да! Согласна! Очень согласна! Безумно согласна!
— Достаточно одного «да», — раввин улыбается.
— У неё всегда слишком много слов! — кричит мама из первого ряда. — Вся в меня!
Давид разбивает бокал.
Ногой.
Как положено.
Все кричат: «Мазл тов!»
Он хватает меня.
Целует.
Глубоко.
Долго.
Очень долго.
Неприлично долго.
Раввин кашляет.
Мама плачет.
Женя свистит.
Нана кричит что-то по-грузински.
Тётя Соня падает в обморок — но у неё всегда был талант к драматическим выходам.
А мы — целуемся.
Под хупой.
Муж и жена.
Потом — банкет.
Тосты.
Много тостов.
Еврейская свадьба плюс грузинские гости — это не банкет, это марафон.
Мы обречены слушать до утра.
— За молодых! — кричит тётя Соня, очнувшаяся от обморока с бокалом в руке. — За то, чтобы у них было много детей! Мальчиков! Мальчики — продолжение рода! Девочки тоже можно, но мальчики лучше!
— Тётя Соня, мне тридцать девять.
— И что?! Сара родила в девяносто! У тебя ещё полвека в запасе!
— Это биологически...
— Не спорь с Торой!
Пью вино.
Не спорю.
Тору не победить.
— За молодых! — кричит Нана. — За то, чтобы приезжали в Грузию! Каждый год! С детьми! С внуками! Буду кормить! Хачапури! Хинкали! Будут толстые и счастливые!
— Нана, я только похудела после тех двух недель!
— Зачем худеть?! Худые женщины — злые! Полные — добрые! Мужчины любят добрых! Ешь!
Ем.
Не спорю.
Грузинское гостеприимство — ещё страшнее еврейской мамы.
— За Риту! — поднимается Женя с бокалом. — За женщину, которая доказала — никогда не поздно! В тридцать восемь — не поздно сбежать с чужой свадьбы! В тридцать девять — не поздно устроить свою! В сорок — родить! В пятьдесят — развестись и повторить! Главное — правильный мужик! Или украсть с чужой свадьбы! Работает в обоих случаях! Проверено!
— Женя!
— Что?! Я же правду говорю! Ты украла его с его собственной свадьбы!
— Технически — он украл меня.
— Технически — вы украли друг друга! За взаимное воровство!
Все пьют.
За взаимное воровство.
Нормальный тост для ненормальной свадьбы.
Ночь.
Гости разошлись.
Мама уехала — всё ещё плача.
Тётя Соня — улетела в Хайфу, пообещав прислать ещё кандидатов для соседской дочери.
Нана — оставила три килограмма хачапури в холодильнике.
Мы — одни.
В номере отеля.
Дорогом.
Его выбор.
— Давид.
— Да?
— Мы женаты.
— Да.
— Это странно.
— Почему?
— Потому что год назад я организовывала твою свадьбу. С другой женщиной. В платье за миллион. С лебедями из Голландии.