Но что? Как?
Бросить работу? Уехать? Начать заново?
Страшно.
Очень страшно.
Поэтому — не делаю ничего.
Возвращаюсь в кровать.
Лежу до утра.
Смотрю в потолок.
Сейчас.
Тбилиси. Утро.
Просыпаюсь от запаха кофе.
Давид — на балконе. В одних джинсах. Смотрит на город.
Солнце освещает его спину — широкую, мускулистую, покрытую шрамами.
Раньше не заметила — было темно.
Теперь вижу: шрамы везде. На лопатках. На рёбрах. На пояснице. Длинные, короткие, старые.
Откуда?
— Доброе утро, — говорит он, не поворачиваясь.
— Откуда ты знаешь, что я проснулась?
— Слышу, как ты дышишь.
— Это... странно.
— Это внимательность.
Он поворачивается. Протягивает мне чашку.
— Кофе. Турецкий. Нана варит.
Беру. Пью. Горький, крепкий, идеальный.
— Давид.
— Да?
— Шрамы. Откуда?
Молчит.
Думаю — не ответит.
Потом говорит:
— Бурная молодость.
— Насколько бурная?
— Достаточно, чтобы научиться драться.
— Ты дрался?
— Я много чего делал. До того, как отец взял меня в оборот.
— Например?
— Например — жил. По-настоящему. Без его планов и расписаний.
Пауза.
— А потом?
— Потом мама умерла. И отец решил, что теперь он будет решать за двоих. За себя — и за меня. Я перестал драться. Перестал жить. Стал хорошим сыном.
— И вчера — перестал?
— И вчера — начал заново.
Он смотрит на меня.
— Мы оба начали заново, Рита. Разве нет?
— Да.
— Тогда — давай начнём с завтрака. Нана приготовила хачапури. Много хачапури. Сказала — вы худые, надо кормить.
Смеюсь.
Первый раз за долго — искренне смеюсь.
ГЛАВА 8. ЧЕТВЁРТЫЙ ДЕНЬ
Просыпаюсь от того, что Давид разговаривает по телефону.
Тихо. На балконе. Думает, что я сплю.
Не сплю.
Прислушиваюсь.
—...нет, я не вернусь. Это окончательно.
Пауза.
— Мне плевать на контракт. Мне плевать на Вайсманов. Мне плевать на твою репутацию.
Пауза. Длиннее.
— Угрожай сколько хочешь. Я больше не боюсь.
Отключает.
Стоит на балконе. Смотрит на город.
Я вижу его спину — напряжённую, каменную.
Потом — он расслабляется. Выдыхает. Поворачивается.
Видит, что я не сплю.
— Доброе утро.
— Отец?
— Отец.
— Что он сказал?
— Много чего. Угрозы, проклятия, обещания лишить наследства. Стандартный набор.
— Ты в порядке?
— Да. Впервые за долго — да.
Он садится на край кровати. Берёт мою руку.
— Рита, я должен тебе кое-что сказать.
Сердце сжимается.
Вот оно. Вот тот момент, когда он скажет: «Было весело, но...»
— Что?
— Мой отец... он не остановится. Он будет искать нас. Будет давить. Возможно — попытается навредить тебе. Твоей карьере. Твоей семье.
— Моя карьера уже мертва.
— Я серьёзно.
— Я тоже.
Он смотрит на меня.
— Ты не боишься?
Думаю.
Боюсь ли я?
Да. Конечно, боюсь. Я боюсь всего — всю жизнь. Боюсь одиночества. Боюсь провала. Боюсь разочаровать маму. Боюсь не соответствовать. Боюсь быть «не кошерной».
Но сейчас — страх какой-то другой. Не парализующий. Живой.
— Боюсь, — говорю. — Но не настолько, чтобы сбежать.
— Уверена?
— Нет. Но всё равно — остаюсь.
Он улыбается.
— Ты странная.
— Я еврейка. Мы все странные. Пять тысяч лет странностей — это уже традиция.
Смеётся.
Целует меня.
И я думаю: чёрт, как же хорошо.
Завтрак у Наны. Опять гора еды.
Я уже не сопротивляюсь. Просто ем.
— Нана, можно вопрос?
— Спрашивай.
— Вы были замужем?
— Была. Сорок лет. Мой Гиви умер пять лет назад.
— Вы его любили?
— Конечно.
— Сразу? С первого взгляда?
Нана смеётся.
— С первого взгляда я хотела его убить. Он был наглый, громкий, самоуверенный. Пришёл к моему отцу и сказал: «Я женюсь на вашей дочери». Даже не спросил меня!
— И что было?
— Я сказала — никогда. Он сказал — посмотрим. Приходил каждый день. Приносил цветы. Пел под окном. Ужасно пел, кстати. Соседи жаловались.
— И вы сдались?
— Я не сдалась. Я... поняла.
— Что поняла?
— Что любовь — это не молния. Не взрыв. Это — выбор. Каждый день. Он выбирал меня — каждый день. И я однажды выбрала его. Вот и всё.
Смотрю на Давида.
Он ест хачапури. Не слушает — или делает вид.
Думаю: а я? Я готова выбирать — каждый день?
Не знаю.