Кристиан медленно выудил из кармана зажигалку. Чиркнул кремний.
Я сделала шаг назад, чувствуя, как от волнения подкашиваются ноги. Мужчина перевел сосредоточенный взгляд на меня. Счет шел на секунды.
— Вот и пришел конец их кровавой истории, — проговорил он с нескрываемой ненавистью. В стальных глазах блеснуло голубое пламя.
Я шумно сглотнула. Сжала похолодевшие руки в кулаки. Пламя медленно приближалось к бумаге. Кристиан, несмотря на все желание покончить со своей семьей, медлил. Он едва справлялся с внутренними терзаниями.
— Кристиан… — я хотела было предложить сделать все сама, но замолчала на полуслове. Губы обожгло чем-то теплым, в нос ударил резкий металлический запах.
Я медленно коснулась лица кончиками пальцев и размазала по нему кровь. Кровь из носа.
Кристиан резко обернулся ко мне. Его бледное лицо растянулось в удивлении, густые брови свелись к переносице.
— Розалинда?..
Огонь зажигалки с щелком угас. Мужчина в миг оказался рядом, придержав меня за плечи. Слабость, невероятная слабость накатила на меня волной.
— У меня кровь, — прошептала неверяще. — Кровь из носа. Кажется, я перенервничала.
Кристиан схватил меня за левую руку. Он, крепко стиснув запястье, всмотрелся в мою ладонь. Его глаза бегали по моей коже, не в силах оторваться от нее. Мужские губы приоткрылись, но слова так и остались на кончике языка.
Я нервно вырвала руку из чужой хватки. Резко повернула ладонь к себе и обомлела.
Глубокий порез, покрывшийся коркой крови, зиял на коже. След от приношения. Метка, предваряющая смерть.
Конец второй части
Лидия. Глава 1
1761 год
В огромном светлом зале со стеклянными потолками и стенами из кремового цвета лепнины стоял такой шум, что вся округа знала о празднике. Гранитный настил пола дрожал от ног сотен пар, кружащихся в бесконечных танцах.
Одно произведение вытекало в другое, классические мотивы сменялись на бодрые взвизги скрипки, фортепьяно подыгрывало флейте, но ни на секунду не затихало. Дирижер ни на миг не прекращал вычерчивать палочкой музыкальные заклинания, понятные лишь его свите.
Столы на хрустальных ножках, ломящиеся от обилия закусок, напитков в граненых бокалах и шоколадных фигур, привлекали гостей богатством деликатесов.
Переливы чужих голосов, смеха и миллионов тем для разговоров соединялись в единую беспорядочную, но прекрасную какофонию высшего общества.
Хотя, будь здесь и гробовая тишина, вся Италия была бы в курсе — Королевский Дворец празднует. Сегодня день рождения у негласной принцессы страны.
На мраморном возвышении, устав от танцев и дежурных разговоров, наполненных сплошным вежливым подхалимством и любезным лицемерием, на золотом троне сидел Король.
Весьма средних лет мужчина с волосами, про которые правильнее было бы сказать, что темные пряди затронули белесую седину, с уставшими, но блестящими в наслаждении глазами, наблюдал за праздником со стороны.
На нем был белоснежный костюм с золотой тесьмой и множеством кармашков. Эполеты с гербом Италии были нашиты на плечи лишь для красоты, но никто никогда не упоминал об этом. Костюм был сшит под военный манер, но надевался Королем лишь на праздники.
Рядом с Королем, по левую руку, на золотом, но менее шикарном троне сидел мужчина. В скромном темном костюме с разноцветной орденской планкой, он расслабленно глядел перед собой.
Мужчина был моложе на десяток лет, с темными волосами и такого же цвета глазами. Высокий и поджарый, он был намного стройнее Короля. Но и его лицо не пощадило время: кожа была исчерчена глубокими морщинами.
— Она прекрасна, — промолвил вдруг Король, глядя в глубину зала.
Мужчина проследовал взглядом за правителем, и заметил в танцующей толпе свою дочь. Пропустивший бокальчик другой красного вина, Король расчувствовался:
— Был бы я на тридцать лет моложе…
Мужчина в темном костюме глухо рассмеялся:
— О нет, — протянул он. — Моя дочь не будет связана с Королевством. И это даже не моя прихоть, она сама не согласится ни за какие богатства.
— Я знаю, Людовик, — Король повел плечом. — При первой же удобной возможности я бы выдал ее за своего младшего. Но только из уважения к тебе, мой Советник, никогда не сделаю этого.
Никогда при Дворе Неаполитанского Королевства не было принято, чтобы государственный Советник сидел рядом с Королем, чтобы переговаривался и шутил с ним, чтобы имел наглость возражать и спорить. И лишь Людовику все это было дозволено. Он был слишком важен, слишком близок для Короля.