Глубокий порез, покрывшийся коркой запекшейся крови, не исчезает с моей руки, как сильно я бы не старалась смыть его мылом или содрать ногтями. Рана, которую так трудно не заметить, но легко упустить из виду. Она — лишь вестник моей скорой смерти.
Смерть. Это слово стало слишком часто звучать в моей жизни. Я сталкивалась с ней и раньше, когда потеряла отца и мать, когда в Таранто умирали наши соседи или старые друзья. Смерть никогда не была чем-то далеким. Само собой разумеющееся, она преследовала каждого живущего на земле, безмолвно напоминая, что за жизнь есть своя плата.
Поэтому раньше я не думала о смерти. Я не связывала ее с собой. А теперь ни один день не проходит без мысли, что скоро она придет и за мной. Только я заплачу эту слишком дорогую плату не за счастье, что мне удалось почувствовать, не за добрую услугу или долгую мирную жизнь.
Я расплачусь за чужую жизнь. Отдамся смерти, чтобы семья Фарнезе процветала и наращивала свою силу. Чтобы продолжался магический произвол, беззаконие и эгоизм ведьм.
Мы с Кристианом так и не сожгли книгу. Вообще-то, уже несколько дней я избегаю мужчину, то запираясь у себя в комнате, то прячась в извилистых лабиринтах поместья. У меня нет сил видеть его жалостливые взгляды, слышать слова поддержки, чувствовать себя больной, беззащитной смертной.
Оказавшись в зале для приношений, мы почти сразу его покинули. Я едва могла стоять на ногах, осознав, что ритуал со мной уже совершен. Темный душный подвал тут же стал ловушкой, в которую я завела сама себя. Я смотрела на каменный пол, покрытые мраком стены и бесконечный потолок, лихорадочно пытаясь вспомнить, как оказалась здесь ранее. Но в голове было пусто, перед глазами оставался лишь Кристиан, совершенно сбитый столку, и зал — такой же пустой и заброшенный, как и раньше.
Только заметив рану на моей руке, я сразу поняла, кто это сделал. Стефано Фарнезе безжалостно рассек мою ладонь, окропил моей кровью книгу и позволил трем старухам прочитать заклинение. Он без малейшего сомнения позволил мне умереть.
Сначала ведьмак запер меня в особняке, обещая самые ужасные страдания, потом являлся ко мне во снах, преследовал в доме и издевался равнодушными взглядами и двусмысленными фразами, а теперь начал осуществлять обещанное. И у него вышло уничтожить меня, сжечь мою душу, оставить на месте надежды лишь испепеленный крах.
Физически я еще не умерла, меня ждет еще целый месяц впереди. Но внутри, душой, я перестала дышать. Перестала существовать.
Этим утром я открыла глаза, вперилась отсутствующим взглядом в кровать сверху. Потом вытянула левую руку вверх и проверила рану на ладони. Она все еще оставалась там.
«Неужели Мими чувствовала себя также?» — подумалось мне с горечью. — «Или она списывала недомогание на болезнь, даже не подозревая, что больна чужой алчностью?»
— Розалинда…
Голос Патриции послышался словно из-под толщи воды. Я медленно перевела взгляд на девушку в черно-белой форме горничной. Инес уже давно покинула комнату, а ее бывшая напарница, неловко стоя у туалетного столика, глядела на меня.
— Что?
— На тебе лица нет. Как ты себя чувствуешь?
Я внимательно посмотрела на Патрицию. Как она умудряется оставаться такой? Доброй, внимательной, всепрощающей?
Ежедневно сталкиваясь с грубостью Инес, суровостью Кавелье и равнодушием семьи Фарнезе, что даже не считают нас за людей, Патриция никогда не обнажает злобы или ненависти. Она всегда улыбается, молчит и краснеет. Словно девочка из сказки.
— Это простуда, — прохрипела я, переворачиваясь на бок, лицом к стене.
— Тебе принести поесть? Или попросить мадам Кавелье вызвать доктора из деревни? — обеспокоенно спросила Патриция.
— Ничего не нужно. Оставь меня в покое.
— Но это может быть серьезно…
— Я сказала. Оставь. Меня. В покое, — четко разделяя каждое слово, проговорила я. Не было сил спорить с настырной вежливостью соседки.
Патриция промолчала. Дверь тихо отворилась и также бесшумно закрылась. Я осталась в комнате одна. Через несколько минут матрас подо мной скрипнул. Я поднялась на ноги и медленно подошла к окну. Отогнула тюль и взглянула на зеленеющий сад.
Погода испортилась. Голубое небо заволокли серые непроницаемые тучи. Бесцветный полог куполом лег на особняк Фарнезе, придавая ему еще более мрачный вид. Садовников в саду было не видно — с началом осени они реже выходят на улицу. Скоро сад начнет увядать, листья — осыпаться, а трава зачахнет и иссохнет. Прямо как я.