Либо сейчас сама, либо это сделает Стефано Фарнезе.
Эта мысль отрезвляет, и я, несмотря на ужас, сковавший все тело, делаю последнюю попытку.
Я убеждаю себя в правильности решения. Упрямо повторяю, что поступаю верно. Но как смерть может быть правильной?..
Не набирая в грудь воздуха, резко опускаюсь вниз. Тут же жадно глотаю воду легкими и едва не кричу от раздирающей боли. Лишь вода вокруг сдерживает дикий вопль.
Неожиданная легкость медленно растекается по телу.
Я чувствую, как руки ослабевают и поддаются давлению, тело постепенно опускается на дно.
Сознание теряется в озерной мгле. Мои глаза, до этого широко открытые, медленно закрываются, а вместе с темнотой приходит и спасительное спокойствие.
Я расслабляюсь, чувствуя, как уходит тревога, как расслабляется вечно напряженное тело, и голова наполняется спасительной легкостью.
Если это и есть конец, то он до ужаса приятный…
Чьи-то руки вдруг смыкаются у меня на плечах. Чужие пальцы сжимают кожу до синяков. Резкий толчок вверх.
Нет-нет-нет-нет. Только не это.
Я прихожу в себя, словно выныриваю из глубоких вод собственного разума. Поверхность все ближе и ближе, ровно как и страх за свою жизнь. Тревога, только отступившая, неумолимо возвращается вновь. Она всплывает из самых глубин озера вслед за мной.
«Пожалуйста…» — молю сама не знаю, о чем, не зная, кого.
Но Фортуна неумолима. Чужие сильные руки вырывают мое тело из спасительных объятий Морфея.
— Глупая смертная девка! — рычащий голос Стефано Фарнезе меня обезоруживает.
Несмотря на то, что мгновение назад я стояла на невидимой границе жизни и смерти, я узнала его властный глубокий тембр моментально.
— Какого черта ты творишь?!
Стефано тряс меня и сам стоял по пояс в воде. Он приложил к моей груди руку, и жгучая боль, раздирающая легкие, тут же ушла.
Я закашляла, задыхаясь. В миг спасительный кислород стал ядом, от которого внутри все сгорало.
Я проморгалась, прежде чем водная пелена спала с глаз и мне удалось рассмотреть мужчину перед собой.
Стефано Фарнезе стоял напротив, злобно хмурясь. Мне пришлось закинуть голову, чтобы рассмотреть хищный блеск в темных, почти черных глазах. Его волосы намокли и растрепались, широкая челюсть была сжата до побелевших желваков.
Белая рубашка тесно облепила взмокшее сильное тело, рельеф мускулов и мышц которого просматривался так, словно мужчина оказался обнажен.
Руки Стефано с закатанными рукавами рубашки все еще продолжали держать меня. Но я и сама уже крепко стояла на песочной почве озера, поэтому попыталась вырваться.
— Отпусти меня, — тихий голос осип, и с моих посиневших губ сорвалась скорее жалкая просьба, нежели приказ.
Руки Стефано продолжали сжимать мои плечи до синяков.
— Чтобы ты снова попыталась утопиться? — мужчина криво усмехнулся. — Избавь меня от этого жалкого зрелища.
— Лучше я сделаю все сама, нежели кто-то другой.
Я не стала называть имени Стефано, но мы оба поняли, что говорила я именно о нем.
— Твоя непосредственная человеческая гордость умилительна. Неужели ты действительно предпочтешь смерть моей помощи?
— Да.
Стефано невесело усмехнулся. Он тряхнул меня еще раз, будто пытаясь скинуть наваждение.
— Ты бы очень пожалела, если бы у тебя это получилось.
— Мертвые не испытывают сожалений.
— Ты бы не умерла.
Я оказалась сбита столку. Нахмурившись, опустила глаза и всмотрелась в неспокойную воду вокруг наших тел. Стефано же продолжил.
— Думаешь, ты первая такая умная? И до тебя были слишком самоуверенные горничные, решившие, что могут обхитрить проклятье.
Меня колотило от холода. Я едва сдерживалась, чтобы не затрястись в чужих руках. Вот только я не знала, отчего меня знобит больше. От ледяной воды озера и холодной ночи или от бесстрастных, но таких страшных речей Фарнезе. Мужчина с полным равнодушием говорил о сгубленных судьбах, о девушках, что решились на самоубийство, лишь бы не пасть от чужой магии.
— Ты бы познала все мучения смерти, но осталась жить. Пока ты принадлежишь особняку, смерть от своих или чужих рук — непозволительная роскошь.
Я с трудом проглотила вставший в горле ком. Тут же глотку засаднило. Я обняла себя руками, пытаясь согреться, но пальцы уже совсем не сгибались, а платье будто обросло льдом.