Службе Королю отец посвятил всю жизнь. И планировал закончить ее здесь же. Во Дворе. У своего Короля. И Лидия просто не имела права забрать у него все это. Она не могла забрать у него жизнь.
— Нет, мы не будем уезжать, — проговорила девушка, закрыв глаза.
— Лидия… О чем ты? — отец вскочил на ноги, подошел к дочери и взял ее за плечи. — Я не отдам тебя этому монстру. Я не испорчу тебе жизнь.
— Не испортишь, — девушка открыла глаза, изумрудный цвет которых почти что сиял от выступивших слез. — Брак с маршалом — это подарок судьбы, папа.
— Я не верю, — отец судорожно закачал головой. — Я знаю, что ты мечтала не об этом. Ты не станешь выходить замуж не по любви.
— Я одна из немногих в этом Дворце, кому удалось познать настоящую любовь, кто прожил жизнь без вечных ограничений и правил, — зашептала Лидия. — Все мое детство, всю юность я не знала ни бед, ни болезней, ни бедности. Я жила в лучших условиях, в абсолютной твоей любви и не платила за это ни лиры. Но я не смогу всю жизнь танцевать и веселиться на балах, смеяться на приемах или спать до полудня… Пора взрослеть, папа.
— Мне больно это слышать, Лидия… — отец отпустил плечи дочери и отошел в сторону.
— Я буду счастлива. Останусь во Дворце, с тобой, но прослыву не просто дочкой Советника, нет. Я буду женой маршала. Я обрету ценность в этом Королевстве. Разве не этого ты мне желаешь?
— Но он ведьмак… Он монстр, милая…
— Он не монстр, папа, — Лидия подошла к отцу и мягко его обняла. — Это лишь его образ. А близко его никто не знает.
— Я люблю тебя.
— И я тебя, папа.
Вернувшись в свои покои, Лидия замерла в самом центре, под огромной хрустальной люстрой. Посмотрела сначала в окно, потом на свою кровать, оглядела тонкие бледные пальцы рук, коснулась ими лица. И почувствовала, как на щеках пролегли мокрые обжигающие дорожки слез.
Лидия закрыла глаза и дала волю чувствам. Безмолвно, совершенно тихо, она расплакалась, не в силах больше терпеть чудовищную боль, что распирала грудь.
Но боль за себя никогда не сравнится с болью за любимого человека. Можно сколько угодно терпеть собственные терзания, жалеть себя и свою участь, сетовать на собственную судьбу. Но, стоит увидеть, как страдает близкий, и все сомнения сразу уходят. Готовность пожертвовать всем на белом свете, хоть целым миром, хоть своим счастьем, хоть своей жизнью переполняет душу.
Именно поэтому Лидия решилась выйти замуж за человека, которого одновременно и боялась, и презирала всей душой.
Глава 56
Я зашла в конюшню на негнущихся ногах. В ноздри тут же ударили запахи сена, навоза и… лошадей. От последних у меня кровь в жилах застыла.
Стефано, не замечая моего побледневшего лица, прошел внутрь. Он рассматривал лошадей в стойлах, выбирая себе скакуна. Я же замерла у самого входа, чувствуя, как комок желчи застрял в горле. От напряжения меня замутило.
— С-сколько нам ехать до Рима? — спросила сипло.
— Три дня, — кинул Стефано, не оборачиваясь. — Но у нас будет много остановок. Эти лошади не привыкли к долгой езде, — чуть помедлив, мужчина скосился на меня и добавил. — Да и ты тоже.
Я пропустила колкость мимо ушей, потому что все мои мысли облепил страх. Я еще не увидела ни одной лошади, но уже чувствовала неимоверное желание сбежать.
— Мы не можем отправиться на поезде?
— Конечно. Еще пожелания? Быть может, предложить вам Первый класс? — едко усмехнулся ведьмак. — Это не увлекательное путешествие в Рим, если ты не поняла. Выбирай лошадь.
Я была готова расплакаться от безвыходности! Казалось бы, так глупо бояться лошадей сейчас, когда рядом стоит ведьмак, что может убить меня одним взглядом, но я не могла побороть в себе сковывающий душу страх.
На негнущихся ногах я сделала шаг вперед, потом еще один и еще, пока не дошла до первого стойла. Из него на меня уставился Марко.
Конь приветливо потянулся вперед, высунув морду наружу. Заметив его толстые губы, желтые крепкие зубы и огромные глаза, я резко отскочила в сторону, едва не закричав. Сердце заметалось в груди, руки похолодели, и я не могла даже вдохнуть от накатившей истерики.
— Не могу! Я не могу! — запричитала, впечатавшись в стену напротив стойла.
Стефано обернулся ко мне и, заломив бровь, наблюдал за истерикой. Он молчал, скрестив руки на груди, и лишь смотрел, как у меня по щекам текут раскаленные слезы, а руки позорно трясутся.