Стефано не переменился в лице или в позе. Он словно разглядывал чужую фотографию и незнакомых, совершенно не интересующих его людей. Я заметила лишь, как дрогнула рука ведьмака, сжимающая фото. Потом Стефано поднял голову и посмотрел на меня предельно серьезно.
— Что ты узнала?
— Все началось с Марселя Орси. Он служил с вашим отцом при Дворе…
Я попыталась рассказать все понятно, четко и логично. Однако дыхание то и дело перехватывало, а слова перескакивали с одной темы на другую. Рассказ получался сумбурным и спутанным. Но слова Габриэллы проходили через меня с теми же эмоциями, что испытывала и сама женщина.
С обидой, злостью и волнением я говорила об обмане Марселя, о смерти Лидии от чахотки в полном одиночестве и о боли Маркиза. Я рассказала и о мести ведьмака, о новом приюте маленького Давида и, едва поборов дрожь, вскользь упомянула о чувствах ребенка-Стефано.
Почему-то мне было боязливо вслух обнажать чувства ведьмака, что сейчас мог испепелить меня одним лишь взглядом. Как будто детские страхи, одиночество и предательство должны были остаться темным, давно забытым секретом Стефано. Было до невозможного странно рассказывать о чужой жизни так, словно я знала о ней больше остальных.
Однако так и было. Сейчас я знала о жизни таинственного жестокого ведьмака Стефано больше, чем он сам. Огромный пласт его жизни оказался стерт и всеми позабыт. Все это время, что мы были знакомы, Стефано знал о себе не больше, чем я о нем. И это было мучительно для нас обоих.
Мой собственный голос превратился в острый нож, что сейчас резал едва зажившие раны ведьмака. Я безжалостно наносила удар за ударом, кромсая его плоть вдоль и поперек. Я раскрывала секреты Стефано, которые он наверняка предпочел бы закопать и уничтожить.
Я на всеобщее обозрение объявляла о слабых сторонах ведьмака, о его боли и несправедливости. Каждым своим словом я доказывала, что Стефано был несчастен. Что он оказался уязвим перед алчностью и эгоистичностью собственного отца. Он не смог противостоять Маркизу и побороться за свою жизнь.
Закончился мой рассказ страшными словами, от которых голос задрожал:
— Маркиз убил Давида. А Стефано заставил об этом забыть. Все эти пятьдесят лет… На тебе лежало заклятье забвения, — обратилась я к ведьмаку. — И до сих пор имя Давида было под магическим запретом. Вы не могли даже подумать о нем, не то что произнести вслух.
— Но как это удалось тебе? — спросил Кристиан оторопело. — Как ты разрушила заклятье?
— Я оказалась магическим сосудом. Во мне сокрыта часть силы Фарнезе. И ваша же магия внутри меня начала процесс разложения заклинания.
Кристиан шумно выдохнул. Его чувства были написаны на красивом лице: смятение, недоверие, испуг. Я знала — Кристиан вспоминает. Медленно, по кусочкам собирает пазл, что Маркиз когда-то разобрал и раскидал по разным уголкам его памяти.
Однако если эмоции Кристиана я могла легко считать с его лица, то чувства Стефано оказались от меня сокрыты. Я мельком глядела на лицо ведьмака, но не видела ничего кроме тяжелой задумчивости.
Мне было трудно даже представить, что сейчас творилось в душе у Стефано. Пылал ли там разрушительный неконтролируемый огонь или разверзлась глубокая холодная пучина равнодушия?
— Почему Маркиз убил Давида? — спросил Кристиан, собравшись с мыслями. Сейчас он один имел в себе силы продолжить разговор.
— Не знаю. Габриэлла не рассказала мне об этом.
— Откуда она все это знает?
— Она всегда знала. Габриэлла видела все преступления, которые совершал Маркиз, но не могла никому о них рассказать. Только недавно, освободившись от проклятья, она все осознала.
Стефано вдруг фыркнул. Я резко перевела взгляд на него.
— Она ничего не может осознать. Это проклятье разрушает сознание, разум, тело. Габриэлла продержалась слишком долго, но это не значит, что она не тронулась умом.
— Ты мне не веришь? — изумилась я.
— Я не верю слухам, которые распускает сбежавшая, обиженная ведьма. Ты спасла ее от моего отца, и все, чего она хочет теперь, — это ему отомстить.
— Почему ее месть не может быть оправданной? Может, и я тоже стремлюсь к мести. Но неужели ты хочешь сказать, что у меня нет на это права? Маркиз сгубил сотни жизней. Желающих ему отомстить, думаю, уже слишком много.
— Чужая мелочная месть не заставит меня пойти против отца, — сказал Стефано холодно. — Ты хочешь сделать меня своей пешкой в этих глупых человеческих играх со смертью, но я не собираюсь идти у тебя на поводу.