— Ты думаешь о нем.
Голос Кристиана вернул меня в реальность. Если это место можно назвать реальностью… Я оторвала взгляд от пола и столкнулась со стальными хмурыми глазами младшего брата. Мы оба сейчас думали о Стефано.
— Я думаю о том, захочет ли он искать нас.
Это былая жалкая попытка развеять напряжение, натянувшееся между нами невидимой острой струной. Кристиан говорил отнюдь не о тех мыслях, что наполняли голову оказавшейся на грани смерти девушки. Он знал, что сейчас я далека от отчаянных и беспросветных мук совести.
— Я всегда винил его в том, что он украл мою жизнь. У Стефано было все то, чего недоставало мне, чтобы жить счастливо.
Откровение Кристиана меня обезоружило. Я едва смогла подобрать слова.
— По-твоему, он жил счастливо?
— Для меня выбор — это счастье. И у меня его никогда не было. У Стефано же было миллион возможностей, чтобы все изменить. Но его устраивала такая кровавая, ожесточенная жизнь.
— Не Стефано украл твою жизнь, а Маркиз. Только он распоряжался вашими судьбами. Стефано не виноват в том, кем родился и вырос.
Кристиан грустно усмехнулся.
— Тебе так это не идет. Ты защищаешь убийцу своей матери, вступаешься за того, кто никогда не придавал твоей жизни значения. Ты закрываешь глаза на всю боль, которую пережила из-за него. А почему? Может, Маркиз успел промыть мозги не только Стефано?
Я вспыхнула от несправедливых обвинений.
— Когда-то я бы согласилась с твоими словами. Но теперь не могу, зная, что и Стефано не жил с золотой ложкой во рту. Он всегда поступал, руководствуясь своей совестью. Пусть даже она ошибалась.
— Ты хоть слышишь себя? — Кристиан неверяще вскинул брови. — По-твоему, вся та жестокость, все те бессмысленные смерти — это поступки по совести? Быть может, ты считаешь Стефано принцем, спасшим тебя от смерти, в руки которой сам и передал?
— Я не считаю его своим принцем. И никогда не надеялась его найти! Увы, но я давно поняла, что моя жизнь — не сказка, в которой меня будут вечно спасать.
— Я старался это делать, Ро… Мартина, — едва слышно прошептал Кристиан. — И вот, что получил взамен.
— Я никогда не забуду всего, что ты для меня сделал, Кристиан. И я всегда буду перед тобой виновата.
— Виновата за что? — младший брат пристально посмотрел на меня. — За тот поцелуй или за чувства, что ты испытываешь?
— Я… — губы замерли. Я не знала, что ответить.
— Что ты чувствуешь к нему? — спросил Кристиан без обиняков.
Я растерянно отвела глаза в сторону. Не знала, что ответить, но и врать Кристиану не могла… Это был жестокий вопрос, сулящий нам обоим неприятности. Ведь любой ответ, данный на него, не мог быть правильным.
— Так я и думал, — с горечью произнес мужчина и отвернулся.
Я стерла скупую слезинку, капнувшую с ресниц. Не думала, что можно сделать так больно одним вопросом. Кристиан легко выдавил из меня те чувства, которые я упрямо подавляла. Он раскрыл рану, которой следовало давно зажить. И теперь я не могла отмахнуться от мыслей о Стефано, как бы не старалась.
Глава 87
Казалось, прошла целая вечность в заточении. Однако мир вокруг оставался прежним. У нас не было ни солнца, ни тем более часов, чтобы определить время. В молчании даже минуты растягивались на долгие века, а измученный разум отключался все чаще.
Засыпая и просыпаясь вновь, урывками хватая воспоминания и едва понимая, где нахожусь, я коротала бесконечные часы. Однако во мне не просыпалось ни чувство голода, ни усталости. Я не хотела в туалет, не иссыхала от жажды. Мои волосы и тело оставались такими же чистыми, как с утра. Словно жизнь замерла во времени.
Я даже не надеялась услышать голос Кристиана, хотя с трудом могла дышать. Его сочувствие и понимание стали моей несбыточной мечтой. Мне было так неуютно, так боязно и так…совестно перед ним.
Я знала, что виновата. В своих поступках, в словах и в их последствиях. Ведь, поступи я иначе в Пантеоне или хотя бы расскажи все по собственной воле, мы могли бы и не оказаться в этой холодной клетке Маркиза. Быть может, именно моя ложь завела нас в ловушку.
Когда-то я, ведомая своей эгоистичностью, была уверена, что Кристиану никогда не понять меня. Невольно я всегда выстраивала стену между нами, какими бы сильными не были чувства внутри.
Сначала я уверяла себя в том, что благородный аристократ никогда не поймет чувств горничной-воровки, потом — в том, что сын могущественного ведьмака не может сострадать смертной.