У Габриэллы могут быть свои секреты, а ее молчание может оказаться ловушкой. Поэтому даже при ней нельзя терять бдительность.
Начисто вымыв окно в уборной, я замерла напротив одного из туалетных столиков. Он был драпирован ситцевой кружевной тканью, которая струилась вокруг зеркала и спускалась по столу вниз. Поверхность была заставлена множеством баночек: благовонными маслами и яркими помадами, пудрой и приборами для отделки ногтей.
Пару раз я работала в уборной комнате Жаклин, и там туалетные столики были в десятки раз больше и дороже обставлены, нежели у Габриэллы. Невестка Фарнезе не ограничивала свою фантазию и получала все, что только взбредет ей в комнату. Однако и Габриэллу нельзя было назвать обделенной.
Обилие уходовых средств меня удивило. Казалось, Габриэлле все это не нужно. Когда последний раз женщина засиживалась в дамской комнате и наводила марафет? Когда надевала что-то дороже и пышнее прогулочного платья?
Мое внимание привлекла душистая вода в розовой вытянутой баночке. Я подняла ее со стола и поднесла к носу. Сладкий запах фруктов приятно пощекотал ноздри.
Не удержавшись, я поднесла парфюм к шее и зажала в руке распылитель. Тут же вокруг меня закружился необычный яркий аромат. Я никогда раньше не пользовалась душистой водой и сейчас ощутила себя настоящей принцессой. Раньше от меня пахло только мылом.
Но, подняв глаза, я встретилась со своим отражением, и мои мысли развеялись в реальности. На меня смотрела все та же Розалинда Бруно в белом чепчике и черном заляпанном платье. Совсем неаристократичная смуглая кожа покрылась едва заметным румянцем, а глаза выдавали все мое крестьянское прошлое.
Отражение в зеркале отрезвило меня. Я поставила парфюм на место и покинула дамскую уборную. Нужно было успеть прибрать спальню Габриэллы.
Погружаясь в монотонную уборку, я неизбежно возвращалась к тревожным мыслям. Так и сейчас, заправляя высокую деревянную кровать, вновь вспомнила вчерашнюю сцену.
Стоило нам с Патрицией забежать в комнату, как мы застали Стеллу на полу. Девушка уже очнулась, но все еще сидела рядом с кроватью в полной растерянности.
Она отказалась от помощи, от присутствия мадам Кавелье или вызова лекаря. Единственное ее объяснение болезненного состояния крылось в переутомлении.
Я понимаю, почему Стелла так рьяно доказывает, что не больна. Когда болела Мими, Кавелье каждый день угрожала горничной увольнением, постоянно напоминала ей, что не собирается держать на своем попечении больную девчонку.
А сейчас, стоит еще одной горничной подхватить болезнь, вряд ли домоправительница станет церемониться.
Но все отмазки и недомолвки Стеллы не убеждают меня, как остальных горничных. Я более чем уверена, что потеря сознания — еще один симптом. Признак магического влияния, разрушения здоровья.
Под матрасом моей кровати помимо фотографии Стефано и перстня Жаклин теперь лежит еще одна бумажка. Ломаным почерком, заваливающимся влево, я вывела все, что знаю о загадочной «болезни»:
1. Кровотечение из носа
2. Па потеря памяти
3. Потеря сознания
Что было между ними? Что будет дальше?
Конечно, сейчас мне известно не так много. Трудно судить о болезни, когда ее жертвой стала лишь одна девушка. Вспомнить поведение Мими и вычленить из него новые симптомы — задачка не из простых. То, что казалось мне лишь заскоками горничной, может стать важной подсказкой или наоборот, только запутать.
Закончив с кроватью, я поправила полупрозрачный балдахин, висевший над ней, и отошла назад, оценивая работу. Яркое полуденное солнце подсветило нежно-коричневое постельное белье и кремового цвета обои. Зайчики, проглядывающие в комнату из-за кружевного тюля, отсвечивали от хрустальных подвесок люстры радужными бликами. Тишина, воцарившаяся в комнате, нарушалась лишь пением птиц из открытой двери и легким сквозняком.
В глаза бросилась фотография в деревяной рамке, стоящая на комоде. Я подошла ближе и различила Габриэллу в пышном бальном платье с густыми распущенными волосами и ярким макияжем. Женщина, что выглядела на десяток лет моложе, держала на руках ребенка и беззастенчиво улыбалась. Маркиз, стоящий рядом, лишь сдержанно положил руку на плечо жены.
— Он никогда не улыбался на наших фотографиях, — послышался вдруг женский голос, и я с небывалым удивлением обернулась к террасе, чтобы увидеть вставшую с кресла Габриэллу.