Что я знаю сейчас? Лишь то, что семья Фарнезе использует горничных в магических ритуалах. Зачем? Могу лишь предположить. Возможно, это связано с несметными богатствами семейства, огромными владениями и высоким положением в обществе. А возможно, с бессмертием или нечеловечески долгой жизнью. Почему именно горничные? Может быть, их легче всего использовать. Нас двенадцать девушек. По одной в месяц — и хватит на год. Почему выбрали именно нас? Есть ли какой-то критерий, по которому отбирают будущих жертв? Возраст, внешность, девственность… Вряд ли. Например, мне восемнадцать. Мими было шестнадцать, а Флоре Мальдини почти тридцать. Внешность… Я — смуглянка с каштановыми волосами и карими глазами. У Инес белоснежная кожа и гладкие длинные волосы цвета угля. А Стелла и вовсе блондинка. Несмотря на то, что я девственница, Розалинда Бруно имеет ребенка. И домоправительница об этом знала, когда принимала меня на работу.
Сейчас я знаю не так много. У меня есть лишь список симптомов, способ узнать о приближающейся кончине. За эти пару дней я смогла вписать туда лишь один пункт, и то, со знаком вопроса.
Резкое похудение.
Тяжело сказать, похудела Стелла из-за того, что хотела этого, или потому что на ней лежит заклятье. Тем не менее, ее острые скулы и тонкие руки теперь виднелись даже из другого конца особняка.
Ясно лишь одно. Мне нужно действовать. Хоть днем, хоть ночью, хоть при других горничных, хоть одной. Или через пятнадцать дней я могу и вовсе не встать с кровати.
Жаль, что все просто лишь на словах. На деле я даже представить не могу, что должна делать, куда идти, с кем говорить. Я стала частью слишком сложного пазла, что собрать мне не по силам.
Когда дверь справа от меня отворилась, я не сразу поняла, с кем столкнулась. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы узнать человека перед собой и почувствовать уже привычную тревогу в груди.
— Розалинда, — Кристиан словно выжидал меня. Он открыл дверь ровно в тот момент, когда я проходила мимо его покоев.
— Добрый вечер, — мой сиплый тихий голос выдал все волнение.
— Нам нужно поговорить.
Не вопрос, не предложение, эта фраза стала приказом, не терпящим возражений. Тон Кристиана стал ледяным заклинанием, сковывающим по рукам и ногам. И я замерла, не в силах противостоять.
— Мне нужно работать…
Жалкая попытка уйти, сбежать от опасности. Но Кристиан был готов к отказу. Его рука за секунду сжалась на моем плече, пальцы до боли сдавили кожу. Я едва не вскрикнула от неожиданности, но не успела даже моргнуть — как оказалась внутри чужой комнаты.
Деревянная дверь закрылась, отрезая нас от всего остального особняка. Кристиан тут же отпустил меня и сделал два шага назад. В его руке блеснул ключ, как немое предостережение: «Ты не сможешь уйти».
Я проглотила вставший в горле ком и поежилась от леденящего холода. То ли он исходил из завешанного бордовыми гардинами окна, то ли выбирался из моей груди.
— Ты не должна меня бояться.
Кристиан словно прочитал все мысли в моих глазах. Он разочарованно выдохнул и прошелся по комнате взад-вперед.
Я стояла все там же, у двери, не смея пройти дальше. Комната оказалась совсем небольшой: у стены изголовье двуспальной кровати с темно-красным постельным бельем, напротив нее — письменный стол с зажженными толстыми свечами и разбросанными в беспорядке листками бумаги. Рядом со столом — платяной шкаф, а у окна — глубокое кресло со стопкой книг рядом. И это все. Вся комната Кристиана.
И так небольшая, в полумраке она выглядела еще меньше. Здесь негде скрыться, некуда бежать. Единственное окно скрыто за шторами, дверь заперта на ключ. Я словно оказалась в тесной ловушке, из которой единственный выход — это смерть.
Сердце в груди забилось настолько оглушительно, что даже мысли в голове прояснялись с трудом. Я нервно зажала холодные руки в кулаки и попыталась унять дрожь.
Кристиан знает, что я в курсе секретов его семьи. Он говорил со мной загадками и недомолвками все это время, давал понять, в какой я опасности. Угрожал.
— Это невозможно.
— Ты боишься не того человека.
— Я боюсь всех. Всех в этом доме.
— Я знаю, и это… правильно, — мужчина взглянул на меня с такой тревогой, что я едва сдержала выступившие слезы. Его стальные глаза смягчились, руки опустились. — Ты считала меня другим, не таким, как остальные. Так почему не веришь мне?
— Здесь, да и во всем остальном мире, нет ни одного человека, которому я могу доверять.