Неважно. Важно другое.
План мести, который казался мне таким изящным, таким красивым — просто переспать с другим, просто утереть ему нос, — теперь казался детским лепетом. Этот человек заслуживает большего. Он заслуживает ада. И я, Алиса, бывшая жена, которая «ничего не помнит», устроит ему этот ад.
Я подобрала фотографии, сложила обратно в коробку. Села за стол, открыла ежедневник и начала писать. Пункт за пунктом. Шаг за шагом. План мести обретал новые, куда более страшные очертания.
За окном опускалась ночь, а в моей душе разгорался пожар. Сейчас началась не просто месть, а самая настоящая война, из которой я планировала выйти победительницей!
Глава 7
Я пообещала закрыть ресторан через полчаса. Проверить отчёты, собрать документы и уйти. Но усталость одержала верх. Голова снова начала гудеть, веки отяжелели, и я просто… положила голову на раскрытый ежедневник, всего на минуту. Закрыла глаза. Всего на минуту.
Тёплое прикосновение к плечам вырвало меня из липкого плена сна. Я дёрнулась, попыталась открыть глаза — и не смогла. Веки словно налили свинцом. Сквозь пелену дремоты пробивалось смутное осознание: кто-то рядом. Кто-то накрыл меня чем-то мягким и тёплым.
Я заставила себя разлепить ресницы. Моргнула раз, другой. Размытый силуэт напротив обрёл очертания, и я узнала его, даже не видя лица чётко.
Волконский.
Он стоял надо мной, опустив руку на спинку моего стула, и смотрел с каким-то странным выражением. В полумраке кабинета его лицо казалось высеченным из мрамора — те же резкие линии, тот же пронзительный взгляд. Только сейчас в этом взгляде не было насмешки. Было что-то другое… Беспокойство? Любопытство?
Я моргнула ещё раз, пытаясь сбросить остатки сна, и до меня дошло. Плед. На моих плечах лежал плед. Тот самый, что обычно висел в шкафу в кабинете Ольги Павловны для экстренных случаев.
— Вы… — прохрипела я спросонья, и голос прозвучал так, будто я неделю не пила воды. — Как вы… Который час?
— Третий час ночи, — ответил он спокойно. — А вы спите в открытом ресторане с незапертыми дверями. Не боитесь?
Я рывком села прямо, скидывая плед с плеч. Сон как рукой сняло.
— В смысле открытом? Я закрыла… Я собиралась закрыть, просто прилегла на минуту… — я замотала головой, прогоняя остатки сна. — Боже, я что, проспала несколько часов? А дверь? Я же точно помню, что закрывала…
— Не закрывали, — перебил он и чуть наклонил голову, наблюдая за моей паникой с явным удовольствием. — Я зашёл через главный вход. Он был распахнут. Как и ваша душа, видимо.
Я пропустила его дурацкую шутку мимо ушей. В голове лихорадочно стучала только одна мысль: ресторан был открыт. Несколько часов. Ночью. В центре города, где периодически орудуют преступники.
— Боже мой… — я вскочила, готовая бежать проверять кассу, холодильники, всё подряд. — А если… Если кто-то залез? У нас же дорогие ингредиенты, камеры…
— Расслабьтесь, — Волконский поднял руку, останавливая меня на полпути к двери. — Пока вы спали, у вас вынесли все трюфели, всю мраморную говядину и три морозильных камеры в придачу.
Я замерла.
Сердце рухнуло куда-то в пятки, потом подскочило к горлу и застряло там огромным комом. Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. В груди разрасталась ледяная пустота. Трюфели. Говядина. Камеры. Это же сотни тысяч! Это же крах! Это же…
Он смотрел на меня с совершенно невозмутимым лицом, и только в глазах плясали те самые чертики, которые я уже начинала ненавидеть.
Секунда. Другая. Третья.
А потом до меня дошло.
— Вы… — выдохнула я, и в голосе зазвенела сталь. — Вы шутите? Сейчас? Ночью? После того как я чуть инфаркт не схватила⁈
Он не выдержал — уголки губ дрогнули, и по лицу расползлась довольная улыбка.
— Немного, — признался он. — Камеры на месте. И трюфели тоже. Но испуг у вас был отличный. Редко увидишь такие искренние эмоции, знаете ли.
Я стояла и смотрела на босса. Этот человек только что чуть не убил меня инфарктом. Шутка про ограбление в третьем часу ночи, когда я сплю в открытом ресторане — это верх цинизма. Или верх идиотизма.
Я открыла рот, чтобы высказать ему всё, что думаю о таких шутках, о нём лично и о его чувстве юмора в частности, но вместо слов из горла вырвалось только какое-то странное «фырк». Как у разозлившегося ежа. Я даже сама не ожидала от себя такого звука.
Мужчина услышал. Улыбка стала шире.