Какое-то время меня это мало волновало – наверное, потому, что я был слишком мал, а потом я привык: он месяцами пропадал на своей работе – ездил по африканским странам и собирал какой-то биоматериал. В такие моменты мама принадлежала мне: я обожал это время: мы вместе засыпали и просыпались, вместе гуляли по паркам, ходили к океану. А когда возвращался он, то я снова оставался один: в такие моменты, я часто звонил папе, бабаю и эбике. А потом все это закончилось: мы снова остались с мамой одни.
Сейчас, я часто задаю себе вопрос: почему я ее не осуждаю? Ведь, она, движимая своими низменными инстинктами, не переживая за мою судьбу, отправилась на край света, за мужчиной, с которым просто не имела права быть рядом.
Сейчас я взрослый и все понимаю: у меня нет тяги к семье, да, есть Лиза, с которой мне хорошо, думаю и ей со мной тоже, но семья, отношения, обязательства – нет, увольте. К этому я пока не готов. Может, когда-нибудь. Иногда я смотрю на своего папу: в его глазах до сих пор живет тоска. После мамы он стал закостенелым холостяком, он высох, из него как будто ушла жизнь. Нет. Так я не хочу, не готов.
Поэтому сейчас я не осуждаю маму: для меня она навсегда останется мамой с легкой улыбкой, ухоженная, в тонком топе с брючками, атласной лентой, повязанной на голове или огромной соломенной шляпой, которую, она умела носить, как леди, даже когда решила сажать на заднем дворе дома, какой-то экзотический фрукт: она была похожа на рабыню, которая корчится на плантациях, но при этом все равно оставалась самой прекрасной на свете. От палящего солнца и постоянного прищуривания, ее кожа на лице покрылась морщинками. Она ненавидела солнечные очки и даже здесь не стала их надевать. А как можно осуждать? Что ей оставалось делать? Запрятать в себе то, что у нее возникло и продолжать жить с нелюбимым, хоть и самым преданным на свете человеком? У меня нет четкого ответа на этот вопрос, но, по себе знаю, насильно мил, точно не будешь.
Мой дед, отец моей мамы – всю жизнь считал моего папу Андрея виноватым во всем, что произошло с его дочерью: «Если бы когда-то она не ушла с ним и осталась бы верна традициям и религии – ничего бы этого не случилось». – Он повторял это постоянно. Он никогда не говорил, но я знаю, что бабая очень коробило то, что в моих жилах текла еще и православная кровь моего отца, а в моей маме, его дочери, текла кровь его русской жены, моей бабушки, которую мне никогда не суждено было увидеть. Похоже он не осознавал, что всегда винил себя за свою слабость, за свою любовь к той, что пришла, как будто от самого дьявола, и что их брак был проклят с самого начала, и что их дочери пришлось так же страдать на этой Земле. Бабай, действительно, так думал. Если бы он знал, что это была просто жизнь, самая обыкновенная, может быть, неудачная и несчастливая, но самая обычная земная жизнь.
Ранее…..
05.00 – На улице уже совсем расцвело и по дороге проезжали первые машины, мимо меня проходили люди, спешившие на работу. Город только просыпался, хотя солнце уже стояло высоко в зените. В Кейптауне всегда так. В каждом, даже самом бедном доме, были жалюзи. Это, как вода – без которой не прожить. Даже самые бедные дома, построенные из дерева, старались недолгой ночью вобрать в себя всю прохладу, что дарило темное время суток, и потом бережно его хранить весь жаркий день. Не хотелось бы, чтобы меня запомнили. Хотя, какая сейчас разница. Я старалась не думать о том, что произошло. Испытывала ли я угрызения совести? Нет. Я не сожалела о содеянном. Ни капли. Добежала до дома и тихонько вошла внутрь. И только дома посмотрела на себя: не запачкалась ли я.
Ярик должен был еще спать, а Маурика не ночевала дома. Быстро приняла душ, приготовила завтрак, тихо, ступая по скрипучему деревянному полу, подошла к сыну, присела на краешек кровати. Удушающая жара, кажется, никогда не покидала Кейптаун: она, как будто проникла в мои ноздри и осталась там навсегда, прихватив легкие: духота была всегда- ранним утром, в обед становилась просто невыносимой, казалось, что вечер должен принести хоть немного облегчения, но, если не было спасительного ветерка, то духота, так и оставалась со мной. Даже ночью я была в ее власти. Хотя, Маурика, да и многие другие, с кем мне довелось пообщаться, говорили, что здесь потрясающий климат: близость океана и гор. Но, мой организм отказывался дышать. Но, я полюбила Кейптаун. Его шикарные кварталы, утопающие в зелени вековых деревьев – иногда казалось, что находишься, не на краю света, а в какой-то европейской зажиточной стране, настолько причудливая, грациозная, я бы даже сказала, богатая архитектура была представлена в этом крайнем городе. Да, я называла Кейптаун – крайним городом, потому что когда подходила к кромке океана, то понимала, что там, вдалеке, край земли. Обожала прогуливаться по кварталам с цветными домиками, дань малазийским колонизаторам. Они причудливо вытягивались в одну линию, которая тянулась вдоль узких улочек, то пропадающих внизу, то вновь поднимающихся в виде извилистой ленты. Некоторые улицы упирались прямо в горы. При внешней идиллии, город был самым опасным во всей Южной Африке. Кейптаун или любили, или ненавидели.