Тихо переговариваются соседи, косясь на двух женщин у окна. Дочери покойного Мстислава много лет не встречались, не разговаривали [1], а гляди-ка – общее горе их примирило. Милослава, старшая, высокая и худая, затянутая в черное, качает седой головой, словно паяц в кукольном театре. Младшая Святослава на нее совсем не похожа. Она невысокая и круглая, и то и дело промокает глаза платком.
Гроб пришлось вынести во двор: все желающие проститься никак не поместятся в ставший вдруг маленьким и темном доме. Как-то оказалось, что среди гостей почти нет стариков: один только кнес Боровой еще жив, но и он едва ходит, опираясь на внука. Зато люди среднего возраста неожиданно тепло отзываются о Мстиславе. Кому-то он помог советом, за кого-то похлопотал перед государем, в неурожайный год поделился мешком зерна, был крестным для ребенка, выступал справедливым судьей на земельной тяжбе, и многое, многое другое. Его любили. Его уважали. Даже государев сын накануне приезжал проститься с верным слугой, остаться на похороны не смог, но обещал вдове всяческую поддержку при необходимости.
Виктория не любила и не понимала церемоний прощания с усопшим. В Степи с этим куда проще: тело сжигают, пепел рассеивают над полями и говорят, что умерший теперь есть часть этого мира. В горах Галлии подобные обычаи, разве что прах порой хранят дома в специальных урнах. А тело – что тело? Гордого и хитрого духа старика здесь больше нет, осталась только телесная оболочка, и та от жары быстро придет в негодность. Уж похоронили бы скорее, чем выставлять это на всеобщий обзор, да еще за огромные деньги нанимать некроманта, дабы тело сохранить до прибытия леди Милославы и ее семьи из Галлии. Мать, отец и братья прибыли порталами, но опять же – зачем? Взглянуть напоследок на высохший до неузнаваемости труп? Лучше уж запомнить его таким, каким он был еще год назад: тучным, громогласным, веселым.
Виктория, глядя на осунувшуюся мать и отца, тяжело опирающегося на трость, вдруг вспомнила, что лорд Оберлинг немногим младше ее деда. Грудь захлестнуло отчаянием: сколько ему еще осталось? Отец тоже сед как лунь, плечи ссутулились, в сильных некогда руках заметная дрожь. Только глаза горят как раньше, остро, хоть он уже и не снимает очки. Они с матерью сделались страшно похожи друг на друга – и лицом, и худобой, и гордым движением головы. Вики тихо заплакала, понимая, что не покойного оплакивает, а еще живых людей. Неслышно подошедшая бабушка Линда с мягкой улыбкой обняла внучку.
- Вики, лапушка, как ты?
Виктория вдруг отчаянно, со всхлипами и дрожью в груди, разрыдалась на ее хрупком плече, смутно понимая, что это она должна поддерживать бабушку, а не наоборот.
- Ну, ну, деточка, не надо так убиваться, – гладит внучку по спине старушка. – Всё хорошо.
- Чего хорошего-то? – всхлипнула Виктория.
- А что плохого? Мстислав славную жизнь прожил. И воевал, и мирно жил, и детей вырастил, и внуков увидел, и даже правнуков. Последние годы в почете и уважении был, советником государевым. И даже после смерти своей собрал множество народу, а, значит, любили его, уважали. Государь просил сердце Мстислава во дворец привезти. На столичном кладбище его похоронят.
- Странно как-то, – вздрогнула внучка. – И страшно.
- Почетно. Да прекрати ты плакать! Он ведь болел в последний год. Твой муж давно говорил, что лучше уже не будет, только хуже. А теперь Мстислав успокоился. И то, Ви, ему же почти восемьдесят было. Сама же знаешь. Так что нечего сырость тут разводить, на всё воля богини.
Виктория слабо улыбнулась, переводя дыхание. Бабушка умела найти слова. И правда, на всё воля богини.
Аяз тем временем подошел к лорду Оберлингу, который, как всегда, сидел в кресле с бутылкой вина в руках, впрочем, не вскрытой (он держал ее скорее по привычке – холодное стекло успокаивало) и вполголоса спросил:
- А с ногами что?
- Болят суставы, сил нет. Старость, Аяз.
- У всех оборотней так, не выдумывайте. Старая – это вон Айша у нас. Ей уже почти сто лет. А ноги я посмотрю после похорон. Я ведь говорил, чтобы вы приличного массажиста наняли. У всех оборотней проблемы с суставами.
- Но не у всех – зять-целитель, – пошутил Максимилиан. – Как дети у вас?
- Лили совсем взрослая уже, – тоскливо вздохнул Аяз. – Как подумаю, что она скоро замуж соберется, так дурно становится.
- Ха-а-а! А если она не соберется, а ее какой-нибудь дикий мужик украдет?