- Я его убью, – сжал зубы степняк.
- Ну-ну, – похлопал его по плечу Оберлинг. – Удачи.
Аяз нахмурился. Он вдруг вспомнил, что оставил дочь одну – пусть не одну, со своим младшим братом, но все же… Как бы Лили там глупостей не натворила. Хорошо, что он запретил пускать ее в больницу к этому чужаку. Или не запретил? В любом случае, парень слишком слаб, чтобы попытаться к ней приставать. Кто бы его ни наказывал, свое дело знал. Кожу в лохмотья, крови много, боли тоже, а мышцы только в одном месте рассек. Калекой не оставил. Мышцы Аяз как мог зашил, повязку наложил, всё сделал правильно. Отчего же так неспокойно на душе? Эх, жаль, что с Даромиром разминулись – сдать бы ему эту проблему. Но Дар на месте не сидит, он всегда куда-то мчится, и когда его еще письмо нагонит?
С телом степняк прощаться не пошел – мертвые его интересовали мало, куда больше тревожили живые. У Борового вон явно водянка – оплыл весь, будто квашня. У Милославы губы белые – как бы не сердце. Про Оберлинга и говорить нечего, этот себя уже хоронит, а ведь здоровье у него железное, почти как у юноши. А суставы можно и подлечить. Еще тучной сестре леди Милославы очень хотелось посоветовать не налегать на пирожки и блинчики, а соблюдать умеренную диету, но можно ли такие вещи говорить женщинам, он не знал. Дядько Ярослав, как все называли здорового рыжего сына Градских с легкой руки Виктории, тоже склонен к полноте. Уже пузо почти как у отца, хотя сам еще не толстый. Вот им он в первую очередь и займется, чтобы времени зря не терять.
---
Вечером, когда их уложили спать в маленькой горнице на высокой кровати, Аяз вдруг ощутил страшную усталость от всех людей. Столько разговоров, столько суеты – и вокруг чего? Вокруг тела, которому всё это совершенно не нужно. И упрямый Ярослав, упорно не желающий менять свой образ жизни, и страшно разобидевшаяся на него Святослава Волчек, и вдруг ставший капризным и вздорным Максимилиан Оберлинг – лекарь их всех сейчас ненавидел.
- Я не хочу домой, – внезапно заявил он, глядя в низкий дощатый потолок. – Я устал от всего этого.
- А чего ты хочешь? – поинтересовалась Виктория, опираясь на его голую грудь и заглядывая мужу в лицо.
- Ничего не хочу.
- Хорошо, – спокойно ответила Вики.
- Что хорошо?
- Останемся здесь на пару недель. Дети как-нибудь справятся, там Шуран и Наймирэ. Будем спать до обеда и гулять в лесу.
- Я не хочу здесь, – неожиданно оживился Аяз, забираясь ладонью под скромную ночную рубашку жены и осторожно сжимая ее бедро. – Я хочу, где никого не будет, совсем никого.
- Так не бывает, – улыбнулась женщина, охотно прижимаясь к нему еще плотнее. – Разве что взять шатер...
- А не боишься? С диким степняком, в шатре... твои крики никто не услышит, – настроение, до того безнадежно упадническое, начало подниматься. И не только настроение.
- А ты заставишь меня кричать? – лукаво улыбнулась Вики. – Много-много раз? Как раньше?
- Ты ведь хотела ребенка? Я подумал... давай попробуем? – Аяз и сам не понимал, зачем он это предлагает, ведь он уже нарисовал чертежи кофейни, и ребенок совсем не вписывался в их планы, но вдруг ему в очередной раз захотелось плюнуть смерти в лицо.
Родить ребенка – не потому, что так вышло; не потому, что они были неосторожны; не по воле каких-то божеств. Родить ребенка просто потому, что они любят, всё ещё любят, несмотря на прожитые вместе годы, по-настоящему понимая и слыша друг друга.
- Ребенка? – растерянно глядела на него Виктория, ожидавшая чего угодно, но только не этого.
Она хотела сначала сказать, что просто дразнила его, что не нужны ей больше дети, вот только Аяз смотрел на нее так странно и взволнованно, что она молчала. Он хочет ребенка? Никогда Вики не слышала этих слов. Дети всегда ставили их перед фактом: для Виктории каждая беременность оказывалась как снег на голову, причем обычно не приносила радости. Она не знала, что такое – прислушиваться к своему телу и с трепетом угадывать, зародилась ли там новая жизнь. Она не знала, что женщины могут плакать, понимая, что их чрево пусто. Вики очень любила своих детей, даже упрямую грубиянку Лили, но каждый раз, думая о беременности, вспоминала только страх и панику. К зачатию дочери она оказалась совершенно не готова, из-за ее беременности они с Аязом страшно поссорились. [2] Поняв, что ждет ребенка во второй раз, Виктория так перепугалась, что попыталась скрыть это от мужа. Она отчего-то думала, что Аяз будет ругаться, ведь он не раз говорил, что ее роды – самый страшный день в его жизни. В третий раз она просто истерично расхохоталась и долго не могла успокоиться, и Аязу сказала резко, в лоб: доигрались!