— Что ж, тогда я просто обязан впустить вас. — Он повернулся спиной к пришельцам, заглянул за полог и громко, отчётливо проговаривая каждое слово, произнёс: — Дед, ты был прав, против Урмеру, наконец, подняли бунт… Кто? Да твой внук, кто же ещё.
Его всю жизнь нервировали накладки. Он всегда следовал выбранной схеме, не отклоняясь от неё не на йоту. Пусть даже план приведёт к полному фиаско, каждый из его пунктов должен быть выполнен. Так будет проще проанализировать причины успеха или провала.
Но в этот раз продолжать действовать по старой схеме нельзя. Иначе всё, что он сделал за эти годы (десятилетия!), будет уничтожено.
Урмеру не стал говорить с Викле. Плевать на этого оборзевшего мелкого говнюка. Голова хутора возомнил себя властелином всех людей, и он поплатится за это. Когда сама выживаемость человечества стоит под вопросом, без жертв не обойтись. Викле и его домочадцы станут жертвенными агнцами, но город выживет.
Точные данные о количестве оставшихся припасов у мага отсутствовали. Но всем обитателям Бергатта не прокормиться — это неоспоримый факт. Разведчики, отправленные Урмеру утром, доложили: весь урожай уничтожен, весь скот пал. Викле обмолвился, будто у него запас еды на четыре Йоля. Но четыре Йоля для хуторян — это всего один Йоль, даже чуть меньше, для горожан. Сейчас сентябрь, как бы тепло не было в долине, урожай зимой не вырастет. Где взять еды ещё на три месяца?
Иногда бунтари вроде Хасла даже полезны. Бунт — это всегда кровь. Жертвы просто необходимы в данный момент. Чем больше народу умрёт, тем меньше ртов кормить. Даже так — чем больше погибнет людей во время усобицы, тем больше вероятность выжить у выжившего большинства. Простая арифметика.
Хасл — умный мальчик. Он пошёл к изгоям в поисках помощи. Хороший ход. Урмеру никогда не совался к пастухам, таково было условие, а он всегда выполнял свои пункты договора. Возможно, запасы есть у них…
Но этого мало, слишком мало для всех.
Устроить жертвоприношение? Кинуть жребий и убить тридцать или сорок человек?..
Нет. Эти глупцы никогда не пойдут на такую жертву. Он не сможет им объяснить, что иначе не выжить. Его авторитет и так пошатнулся за эти дни, а подобное предложение восстановит против него абсолютно всех.
Что ж, тогда придётся потуже затянуть собственный пояс.
Сильгия сделала ему услугу, пожертвовав собой ради смерти горожан. Теперь ему не нужно содержать её, а это много, очень много, сэкономленной еды. Если бы эта тупая сука выжила, Урмеру не смог бы её убить. Вновь пришлось бы лечить эту старую злобную тварь… Хотя бы ради того, чтобы она продолжила мучиться. Это стало бы хорошим наказанием за своенравие.
Урмеру уже подошёл к Бергатту, к его центральным воротам, когда-то величественным, а сейчас… Сейчас это просто груда мусора. Весь город — одна большая груда мусора. Труп старого доброго Бергатта. Но ради памяти о прошлом величии этих улиц и их обитателей, маг никогда не позволял трупным червям, могильщикам, копошиться в его останках.
Проклятые воры! Мало того, эти ублюдки привели бы других могильщиков, уйди хоть один из них с добычей. Рано или поздно они уничтожили бы поселение, хутор… возможно, выгнали бы выживших жителей на окраины долины, где те влачили бы жалкое существование, ещё худшее, чем даже у пастухов. Потом за могильщиками пришли бы поселенцы, беглые каторжники, разорившиеся крестьяне… человеческий скот, бегущий от своих господ… А за ними потянулись бы и господа, грёбаные солдаты, новые маги, все, все, все!
Могильщик должен сдохнуть. Иначе — крах. Крах исследований, крах всем его социальным экспериментам. Погибнет всё, чего он добивался. Сильгия уже втоптала в землю результаты десятков лет экспериментов в медицине, нельзя, чтобы было уничтожено остальное.
На Урмеру смотрели как на идиота, когда он, превозмогая боль, рассказывал о том, что многих пострадавших братьев и сестёр можно спасти, используя в качестве материала плоть и органы обычных людей. Он стоял напротив наспех сколоченного из переживших бойню старших магов триумвирата, несмотря на все усилия медиков с его лица сходила кожа вместе с мясом, рассказывал о своих планах, а они назвали его безумцем. Сильгия валялась рядом на окровавленных носилках, она блевала кровью и желчью сквозь повязку на лице, а они говорили, будто лучше остановить её страдания. Шемех выл, держась за двух учеников, требуя мести, а они успокаивали его, предлагая остыть и обсудить произошедшее.
«У меня есть три сотни людей, которых считают погибшими, — говорил Урмеру. — Никто никогда их не хватится. Мы может использовать их в качестве подопытного материала…».