Ирина Аркадьевна не любила вспоминать эти последние школьные годы. А сколько она пережила, когда узнала, что сын провалился на экзаменах в институт! Из упрямства, из–за отчужденности в отношениях с отцом он ничего не сказал дома и подал документы на филологический. Хотел показать свою независимость! Глядишь, отец и помог бы, попросил бы кого–нибудь из знакомых, но Юра этого не хотел и в результате не набрал нужного балла. Ирина Аркадьевна считала этот провал случайностью — Юра был, по ее понятию, на голову выше других. Осечка на экзаменах повлекла за собой большие неприятности. Главная из них, по мнению Ирины Аркадьевны, заключалась в том, что Юру призвали в армию.
— Два года ужасной, опустошающей службы! — говорила она мужу. — Два потерянных года. Сколько мы вложили в него, а теперь его будут там нивелировать! Он такой тонкий, впечатлительный, чуткий, а служба грубая, тяжелая, безжалостная!
Александр Петрович был на сей счет иного мнения:
— Ну это ты напрасно. Юре служба сейчас просто необходима. Я тоже служил, знаю…
— Тогда была война! Тогда все служили!
В общем, профессор ничего не предпринял, да и не мог сделать — Юра поехал служить. Угодил он в Туркестанский военный округ, в жаркие пески, чем еще прибавил страдания безмерно любящей матери. Она видела его умирающим от жажды, представляла, как кусали его фаланги и скорпионы, жалили ядовитые змеи, как голодал и худел он от непривычной солдатской пищи, чах непомытый, неухоженный, мучимый грубыми офицерами. Но прошло больше года, письма приходили регулярно, чаще веселые, и мать постепенно успокоилась. А потом, хоть и не говорила об этом мужу, соглашалась с ним в душе: армия действительно может повлиять на Юрика благотворно — от грубости не осталось и следа. Вот и это письмо начинается теплыми, ласковыми словами: «Дорогие мама и папа…» Ирина Аркадьевна углубилась в чтение, и вдруг брови ее надломились, она сначала тихо (ей не хватало воздуха), потом все громче и громче начала вскрикивать:
— Юра, мальчик мой… умирает!
Александр Петрович подбежал, когда письмо уже лежало на полу, а жена, бледная, откинувшись на спинку кресла, как в бреду повторяла:
— Ранен… Юрочка… Он погибает.
Александр Петрович быстро схватил и прочитал письмо. Поняв наконец, что произошло, он стал приводить в чувство жену:
— Ира, успокойся. Почему ты говоришь — умирает? Он сам написал это письмо. Он легко ранен. Ты разве не поняла — он гордится этим. Солдат ранен, ты не уловила его интонации.
Ирина Аркадьевна решительно поднялась:
— Мы немедленно летим туда!
Она побежала в спальню, сняла со шкафа чемодан и принялась бросать в него одежду — свою и мужа. Бросала быстро, плохо соображая, что и для чего собирает.
Александр Петрович еще раз пробежал глазами письмо и совсем уже спокойно сказал:
— Нет надобности туда лететь. К тому же у меня доклад…
Жена перебила его:
— Я полечу одна.
— Может быть, запросим молнией?
Но остановить Ирину Аркадьевну было невозможно. Понимая и щадя жену, Александр Петрович сказал:
— Ну хорошо, лети, а я после доклада — вслед за тобой.
Ирина Аркадьевна подошла к письменному столу, достала из верхнего ящика паспорт и деньги. Забыв о чемодане, побежала в прихожую к вешалке. Муж молча шел за ней. Потом они быстро спустились по лестнице. Александр Петрович вышел на обочину дороги, махал проезжающим такси. Когда одна «Волга» остановилась, Ирина Аркадьевна подбежала к шоферу:
— Умоляю, в аэропорт, быстрее.
Машина была свободна, за лобовым стеклом горел зеленый глазок. Пожилой шофер понял: люди очень расстроены.
— Пожалуйста, садитесь. Мигом доставлю. — Он действительно мчал Ирину Аркадьевну, будто сидел за рулем «пожарки» или «скорой помощи». Александр Петрович не мог проводить жену — он опаздывал.
Дежурный по аэропорту, узнав о случившемся, помог заплаканной женщине. Он сам вывел Ирину Аркадьевну к самолету, на который шла посадка, отобрал билет у последнего пассажира, уже ступившего на трап. И когда пассажир начал было возмущаться, дежурный кивком головы показал ему на распухшее от слез лицо Ирины Аркадьевны:
— У женщины большое горе. Я вас отправлю следующим рейсом.