— Поднимать, — повторил Волков. — Ну так покажите, что поднимать. Не рассказывайте — покажите.
Костромин посмотрел на него — коротко, оценивающе, как смотрит мастер, прикидывая, поймёт ли начальник, если показать по-настоящему, или ему нужно, чтоб покивали и отпустили, — и, видно, решил, что этот поймёт. Он подвёл Волкова к самому устью, к бетонной закраине, у которой громоздился упавший копёр, и показал вниз, в узкую чёрную щель, оставшуюся между обломками.
— Слушайте, товарищ Сталин.
И крикнул в ствол — коротко, резко, одно слово. Волков ждал эха, гулкого, как в колодце глубиной в дом. Эха не было. Был короткий, глухой, сытый звук — голос ушёл вниз, ударился обо что-то близко и вернулся мокрым, придушенным.
— Вода, — сказал Костромин. — Слышите, как близко бьёт? Ствол — за двести метров. Воды в нём — сто шестьдесят. Немец утопил её почти доверху. Стой мы тут с вами до весны и черпай вёдрами — не вычерпаем и на локоть. — Он говорил без надрыва, ровно, как говорят о болезни, которую поздно скрывать. — Тут не вёдра нужны. Тут насосы, большие, и ток, чтоб их крутить. А ни того, ни другого нет.
Волков стоял у самого края и смотрел вниз, в чёрную щель, откуда тянуло холодом и стоячей водяной затхлостью. Он ничего не видел там — темнота да близкий мокрый блеск на глубине, где кончался свет и начиналась вода. Но он смотрел долго, дольше, чем нужно, чтобы просто взглянуть, потому что за этой чёрной водой он видел то, чего не видел стоявший рядом Костромин.
Он видел цепь.
Эта вода стояла между ним и весной. Не прямо — обходом, через вещество, которое лежало тут, внизу, под чёрной толщей в полтораста с лишним метров, в затопленных горизонтах, и которого стране не хватало острее хлеба. Марганец. Волков не был металлургом, но пехотинцем был, и знал руками, не из книг: марганец — это сталь, а сталь эта — та, что идёт на броню и на стволы. Без него сталь хрупка, колется, не держит удара. Он вспомнил, как в той, прежней жизни его самого хранила и подводила эта сталь: то держала осколок, то трескалась не вовремя. Сталь — это танки. Танки — это армия, которая сейчас стояла далеко на западе, на Буге, зарывшись в землю на зиму, и весной должна была снова идти вперёд, на умного немца, который не лез в котлы и уходил прежде, чем сомкнётся кольцо. Чтобы весной наконец додавить такого, превратить вечное вытеснение в разгром, армии понадобятся не просто танки, а танки с бронёй, которая держит. А это — марганец. А марганец — вот он, под чёрной водой, которую немец, уходя, спустил в стволы грамотно, со знанием дела, как спускает тот, кто сам горный инженер.
Вся линия сошлась у Волкова в голове, пока он смотрел в ствол, — от этой стоячей воды до весенней атаки, которой ещё нет, до брони, которой ещё нет. И злее всего было то, что в этой цепи он, помнивший будущее, почти ничего не мог из этой памяти достать. Память не торговала насосами и не тянула проводов. Тут не было развилки, которую пройдёшь умнее прежнего, — была голая нехватка, мало насосов и мало тока, и лечилась она не прозрением, а тем же, чем он лечил нехватку моторов у Незваля: властью, вложенной в одну точку.
И всё же одно память подсказала, не бог весть что, но и не пустяк. Он знал, оттуда, из непрожитого ещё времени, что затопленные рудники этого края поднимут, и поднимут не одними насосами, которых всегда будет мало. Что воду из глубоких стволов, куда не дотянуться помпой, гнали сжатым воздухом: загоняли трубу, давали в неё воздух, и столб воды шёл вверх сам, вытолкнутый снизу. Способ был старый, приисковый, полузабытый, и здесь, на марганце, о нём сейчас не думали — думали о насосах, которых нет. А воздух был. Компрессор найти легче, чем полтораста погружных помп, и питать его можно от чего угодно, хоть от паровика, не дожидаясь, пока протянут высокую линию. Это не отменяло ни насосов, ни тока, ни месяцев в ледяной воде. Но это был обход — способ тронуть воду раньше, чем придёт большая сила, а в деле, где счёт шёл на месяцы, обход в несколько недель стоил многого.
Он не стал говорить этого вслух Костромину — не так, не сразу, чтобы не выглядеть барином, учащим мастера ремеслу. Он сделает иначе: пришлёт человека. Был на Урале горный инженер, из эвакуированных, до войны как раз и водивший эти южные рудники, — и Волков, порывшись в памяти, вытащил его не по фамилии даже, а по делу: тот в двадцатых поднимал затопленные шахты воздухом, писал об этом, и его подняли на смех, а зря. Вернуть его сюда, к его же рудникам, свести с Костроминым — и способ придёт сам, не приказом сверху, а от инженера к инженеру, как и должно приходить верное. Это Волков умел лучше всего: не изобрести за мастера, а поставить верного человека в верную точку и уйти.