— Что вам нужно, — сказал он, не отрывая глаз от воды, — чтобы эта вода тронулась вниз? Не вообще. По счёту. Сколько насосов и какой силы, и сколько тока.
Костромин ответил сразу — видно, считал это уже сто раз, ночами, при коптилке.
— Насосов — с запасом вдесятеро против того, что кажется, товарищ Сталин. Тут приток большой, Днепр близко, паводковый край. Мало перекрыть воду — надо перекрыть и ещё сверху взять, на убыль. Насосы такие на всём юге по пальцам: свои утопили в сорок первом, немец добил в сорок третьем. И ток. Станцию сожгли, подстанцию сожгли. Ближняя живая линия — вёрст за сорок. Тянуть её сюда — работа не меньше самой откачки. — Он помолчал и добавил то, что говорит всякий, кто уперся в физическую стену: — Воду без силы не возьмёшь ничем — ни рвением, ни числом, ни приказом. Дайте силу — назову сроки вдвое короче. Не дадите — хоть расстреляйте, вода будет стоять.
Волков едва не усмехнулся — узнал породу. Так говорил Незваль про моторы. Так говорит каждый, кто уперся не в свою нерадивость, а в физическую стену: не проси у меня старания там, где нужна мощность; рвением воду из ствола не поднять. И это было честно, и это можно было решить, потому что решать нехватку железа и киловаттов — это и было то, ради чего он стоял тут в мороз, а не грел руки в Москве.
Он наконец отвернулся от ствола и посмотрел на Костромина прямо.
— Будет вам сила. Насосы свезут — с других строек, с других шахт, отовсюду, где они есть; кого-то этим обидят, чья-то работа встанет, но свезут, это я беру на себя. Ток — протянут линию, мощность снимут с второстепенного, кто-то посидит без света ради вашей воды. И человека вам пришлю — горного, с Урала, из здешних, довоенных. Приглядитесь к тому, что он предложит, даже если покажется стариной. Считайте, что всё оно уже едет. Ваше дело — чтобы, когда придёт, было готово принять: люди, монтаж, копёр расчищен. Не ждите бумаги — бумага догонит. Начинайте так, будто насосы уже на подходе. Они на подходе.
Костромин посмотрел на него — не с благодарностью ещё, а с той настороженной проверкой, с какой мастер встречает лёгкое начальственное обещание, зная им цену. И, видно, что-то в лице Волкова его убедило, потому что он не стал ни кланяться, ни рассыпаться, а только кивнул, коротко, по-рабочему, и сказал:
— Тогда подниму. Дайте силу — подниму. Не к сроку, что в бумаге, а насколько раньше выйдет — настолько раньше и подниму.
— Раньше и надо, — сказал Волков.
Он ещё постоял у ствола, глядя, как узкая чёрная щель между обломками копра дышит холодом и затхлой водой, и думал о том, что из всех его дел это, пожалуй, самое неблагодарное. Тут не будет ни взятого города, о котором доложат стоя, ни вспышки ярче солнца, о которой узнают двое. Будет только вода, уходящая по сантиметрам в сутки, месяцами, и первая тонна руды, поднятая наверх где-то к весне, — тонна, которой не заметит никто, кроме него, да этого костистого инженера, да того металлурга где-то на Урале, к кому она приедет и ляжет в плавку, чтобы стать бронёй.
Он не любил это дело меньше двух других своих войн — той, что наверху, с фронтами и сальдо, и той, что под Уралом, о которой знали двое. Он просто видел, что оно — фундамент, а фундамента не видать, когда стоит дом. И взялся за него так же, как за всё: не потому, что красиво, а потому, что без этой воды, ушедшей вовремя, к весне выдохнутся те две, что наверху и под землёй.
Уезжал он в тот же день. Машина шла назад по разбитой дороге, за стеклом тянулась серая, обглоданная войной степь, и где-то позади, у затопленного ствола, оставался инженер, которому Волков только что пообещал силу и чьё имя, единственное из всего этого дня, решил не забывать. Костромин. Он повторил про себя фамилию, чтобы легла, — как повторял имена того моториста в Перми и того комбата на юге, всех тех, на ком в последней точке держалась его огромная воля и без кого она была бы пустой. Он подписывал и приказывал. Они — стояли по колено в ледяной воде и поднимали то, что он приказал. И вся разница между его росчерком и их водой была той же, что между картой и землёй: на карте стрелу проводят пальцем, а землю берут ногами, руками, спиной — и, случается, жизнью.
За окном смеркалось рано, по-зимнему. Волков закрыл глаза и стал думать уже о другом: о том, что ждало его в Москве и что было выше и марганца, и Буга. Но чёрная вода в стволе стояла у него перед глазами дольше, чем он хотел, и ушла не сразу.