Машина пришла к девяти. Двор был обычный: грузовик с бельём, две санитарки выносили тюки, старик-истопник колол щепу у котельной. Когда «паккард» въехал в ворота, старик не обернулся. Он не знал, кто едет, а если бы знал, всё равно колол бы щепу: щепа была нужна, а кто въезжает в ворота, истопника не касалось. Волков посмотрел на него из окна и вспомнил Гришу Носова, который мёл двор на даче не по приказу, а потому что двор надо мести.
Начальник госпиталя, военврач первого ранга Гофман, встретил у подъезда. Седой, грузный, в халате поверх кителя, с лицом человека, который не спал нормально с сорок первого и привык к этому, как привыкают к хроническому. Он не суетился. Доложил коротко: триста сорок коек, занято триста двенадцать, из них сто шестьдесят — тяжёлые, остальные на долечивании.
— Покажите тяжёлых, — сказал Волков.
Гофман повёл наверх. На лестнице пахло тем, чем пахнут все госпитали мира: карболкой, кипячёным бельём, йодом и под всем этим — сладковатым, тяжёлым запахом, который ни с чем не спутаешь и который Волков знал по сорок первому, когда госпитали под Москвой стояли переполненные и он бывал в них чаще, чем теперь. Запах раны, которая заживает плохо.
Первая палата. Шесть коек. Когда вошёл Волков, в палате наступила тишина особого рода — не та, что от испуга, а та, что от невозможности поверить. Один из лежачих привстал на локте и снова опустился, не потому что не хотел встать, а потому что не мог.
Волков остановился у двери. Снял фуражку. Это вышло само, как снимают шапку, входя в дом, где лежит больной.
— Лежите, — сказал он. — Лежите все.
Подошёл к первой койке. Молодой, лет двадцати, голова забинтована наполовину, один глаз закрыт повязкой, второй смотрел на Волкова и не мигал.
— Откуда?
— С Никополя, товарищ Сталин. — Голос был слабый, но твёрдый. — Шестая гвардейская. Гаубичный.
Гаубичный. Волков отметил про себя: дивизион Якова был гаубичный. Но дивизионов в армии много, и спрашивать, не из того ли, было бы тем самым, чего Волков себе не позволял, — выделять. Он не спросил.
— Как зовут?
— Рядовой Тележкин. Наводчик.
— Что с глазом?
— Осколок, товарищ Сталин. Левый. — Тележкин помолчал. — Правым вижу. Врачи говорят, наводить смогу. Если правым.
Он сказал это не как жалобу и не как надежду, а как доклад: вот данные, делайте выводы. Наводчик, который потерял один глаз и первым делом проверил, сможет ли наводить вторым. Волков смотрел на него и думал, что этого парня учебник не знал, не помнил, не считал. В той войне он был одной единицей в графе «санитарные потери Никопольской операции», а здесь он лежал, дышал, смотрел одним глазом и беспокоился о том, сможет ли вернуться к орудию.
— Сможете, — сказал Волков. — Нельсон одним глазом командовал флотом. Наводчику хватит и подавно.
Тележкин не понял про Нельсона, это было видно, но понял интонацию, и здоровый глаз чуть прищурился — то, что у человека, у которого половина лица в бинтах, заменяет улыбку.
Волков пошёл дальше по палате. Он не умел этого — он понял это на второй койке. Не умел говорить с ранеными так, как, наверное, умел настоящий Сталин: коротко, веско, отечески, с той дозированной теплотой вождя, которая греет и держит дистанцию одновременно. Волков теплоту дозировать не умел. Он либо молчал, либо говорил то, что думал, а думал он сейчас одно: что каждый из этих шестерых был числом в его сводке, и что число он подчеркнул карандашом, и что карандаш не пах карболкой.
Вторая койка — пожилой для солдата, лет сорока, обе ноги в гипсе, на вытяжке. Третья — без правой руки по локоть, культя свежая, ещё в повязке, лицо серое от боли, которую глушат, но не снимают. Четвёртая пустовала: утром освободилась, сказал Гофман тихо, и по тому, как он это сказал, Волков понял, в какую сторону освободилась.
У пятой койки он задержался.
Старший лейтенант. Лет двадцати пяти, худой, с лихорадочным румянцем на скулах, какой бывает не от смущения, а от температуры. Лежал, накрытый до подбородка, и дышал часто, неглубоко, бережно, как дышат, когда глубокий вдох отзывается болью в груди.
— Воспаление лёгких, — сказал Гофман за спиной. — Осложнение. Был ранен в плечо под Никополем, в санбате подхватил, потом эвакуация, переохлаждение в пути. Сейчас кризис прошёл, но лёгкие слабые. Фамилия Краснов.
Краснов. Волков посмотрел на него внимательнее. Имя ничего не сказало — мало ли Красновых, — но что-то в самом сочетании: гаубичный, Никополь, плечо, лёгкие, — легло отдельной строкой, как ложится деталь, которая потом окажется важной.