— Доказательная база?
— Никакой. Немецкая пресса молчит. Радио Берлина передаёт обычную программу. Ни одного открытого источника. Агентурный контакт по графику через сутки.
Кирпонос отвернулся от карты. Посмотрел на Ремизова.
— Хорошо. Теперь главное. Это влияет на фронт?
— На данный момент нет. Радиообмен фронтовых дивизий противника штатный. Шестьдесят седьмая пехотная, Девятая танковая, триста второй пехотный полк — все на местах, все в обычном режиме. Выдвижения резервов не зафиксировано. Переброски с кривороженского участка не отмечено.
— Из Франции?
— Три дивизии на марше, по данным от шестнадцатого. Подойдут к двадцать пятому. На это не влияет — они идут через Польшу, не через Берлин.
Кирпонос кивнул. Сел за стол. Взял карандаш и на полях сводки, рядом с берлинским пунктом, написал одно слово: «Наблюдать». Поставил число и подпись.
— Доложите в Москву. Пометка «предварительно». Если агентура завтра даст что-то конкретное — дополните.
— Слушаюсь.
— И, Ремизов. Не увлекайтесь Берлином. Меня интересует Девятая танковая. Где она стоит, сколько у неё машин и когда она двинется. Это важнее любых потсдамских поездов.
Ремизов забрал листок с тремя вариантами, козырнул и вышел.
Сводка ГРУ ушла в Москву шифрограммой в четырнадцать ноль ноль двадцатого августа, по каналу «Южный — Центр», за подписью Ремизова, с визой Кирпоноса. Семь строк. Факты, три версии, пометка «предварительно, данные будут уточнены по агентурному каналу». Зарегистрирована в приёмном отделе ГРУ в пятнадцать сорок. Копия положена на стол начальника управления. Вторая копия по установленному порядку ушла в секретариат НКВД.
В секретариате НКВД шифрограмму прочитал заместитель Берии Меркулов, отметил входящий номер и положил в папку текущих. Берия увидит её вечером, вместе с остальными тридцатью документами за день. Он прочитает все тридцать, как читает каждый вечер, быстро и внимательно, карандашом отмечая на полях то, что требует действия, и оставляя без пометок то, что не требует.
На этой шифрограмме он остановится. Не потому что ГРУ написало что-то, чего он не знал, а потому что его берлинский агент, источник «Доктор», офицер берлинской криминальной полиции, выходил на связь завтра, двадцать первого, по резервному каналу через стокгольмскую резидентуру. Если в Берлине действительно произошло то, что описывает первый вариант Ремизова, «Доктор» будет знать. «Доктор» знал всё, что проходило через берлинскую полицию, а через берлинскую полицию проходило почти всё.
Берия поставит на полях шифрограммы крошечный крестик, свой знак для документов, к которым нужно вернуться, и перейдёт к следующей бумаге.
Но крестик останется. И через двое суток, когда «Доктор» передаст шесть страниц, которые лягут на стол в Кунцево, Берия вспомнит этот крестик и будет знать, что опередил ГРУ на два дня. Он не скажет об этом никому. Ему не нужно говорить. Ему нужно знать. — e
Его привезли вечером двадцать третьего, на армейском «Опеле» с брезентовым верхом, в сопровождении двух фельджандармов. Бойнебург видел из окна, как машина остановилась у подъезда Бендлерштрассе и из заднего сиденья вышел человек в гражданском костюме, без шляпы, с руками за спиной. Наручников не было. Шарфе шёл сам, ровно, не оглядываясь, как ходят люди, которые знают здание и знают, куда их ведут.
Бойнебург узнал его не по лицу, а по походке. Он видел Шарфе дважды в коридоре канцелярии, оба раза мельком: сухощавый, подтянутый, с короткой стрижкой и манерой держать голову чуть откинутой назад, как это бывает у людей, которые привыкли к строю и не полностью отвыкли. Тогда Шарфе приходил к Хальдерсбургу, теперь Бойнебург это понимал. Тогда он не обратил внимания. Теперь вспомнил.
Шарфе провели на второй этаж. Бойнебург ждал двадцать минут: пусть посидит в коридоре, пусть посмотрит на стены, на караульного у двери, на лампу под потолком. Пусть поймёт, что торопиться некуда.
Допросный кабинет был тот же, в котором двое суток сидели одиннадцать из Айхенвальда. Стол, два стула, лампа. Бойнебург попросил принести ещё стакан воды и поставить на край стола, ближе к месту допрашиваемого. Мелочь, которая иногда работает: человек, который молчит, рано или поздно хочет пить, и протянутая рука за стаканом есть первое движение навстречу.