— Вячеслав Михайлович, — сказал Волков, отодвинув тарелку. — Скажите мне про Англию.
Молотов снял пенсне, протёр, надел.
— В каком смысле про Англию.
— В дальнем. Не про Кент, не про конвои, не про второй фронт. Война кончится — мы про это с вами уже говорили. Допустим, кончилась. Немца нет, Бек на скамье или в петле, Европа лежит и ждёт, кто её поднимет и за какую руку. И вот за столом сидим мы — и сидит Черчилль. Или не Черчилль, кто-нибудь после Черчилля, неважно. Сидит Англия. Что мы с ней делаем.
Молотов помолчал, как всегда перед тем, как выложить готовое. У него и на это было готовое — у него на всё было готовое, он жил так, будто составлял справку к каждому возможному вопросу заранее.
— Англию надо подвинуть, — сказал он. — Аккуратно и по частям. Воевать с ней нам не за что и незачем — это союзник, с которым мы вместе ломали немца, и история этого не забудет, как бы мы потом ни расходились. Но союзник — это пока есть общий враг. Не станет немца — не станет и общего. И тогда между нами останется то, что было всегда, до всякого Гитлера: они держат полмира, и держат его так, чтобы в этот мир никого не пускать. Индия, Суэц, проливы, нефть, морские пути. Великая держава не потому, что остров большой, — остров маленький, — а потому, что у острова руки на всех материках. Вот руки и надо обрубать. Не сразу. Где мандат, где опека над бывшими колониями, где национальное движение, которому мы поможем тихо. Не торопясь. Через десять лет от их мира останется половина, через двадцать — треть.
— И мы займём то, что освободится.
— Где сможем. Где не сможем — проследим, чтобы не заняли другие. — Молотов положил вилку. — Это долгая работа, товарищ Сталин. Я её вижу так: после войны первым делом ставим вопрос о колониях, которые они «освободили» от итальянцев и от японцев. По какому, спрашиваем, праву? Кто вам их отдал? Они начнут объяснять, что взяли армией, — а мы скажем: армией взяли все, в том числе и мы, так давайте делить по справедливости, и пусть у Советского Союза тоже будет опека над чем-нибудь в тёплом море. Они откажут. Это неважно. Важно, что вопрос поставлен и теперь будет стоять всегда. Один раз спросив «по какому праву», вы уже не даёте им владеть спокойно.
Волков слушал и думал, что Молотов прав в каждом слове и при этом видит не всю доску. Молотов видел стол — огромный, на двадцать лет вперёд расчерченный стол, за которым он, Молотов, отгрызал бы у Англии кусок за куском, медленно, с наслаждением мастера, и отгрыз бы, и был бы доволен работой. Это была хорошая работа. Но она была работой каменотёса, который дробит скалу, не зная, что скала и сама треснула изнутри и осыплется без него.
Сейчас, пока шла война, Волков держал Англию на плаву и держал бы дальше: падёт остров теперь — Бек снимет с Кента всё, что держит, и развернёт на восток, и встретит этот вал Москва одна. Это он считал ещё неделю назад, на прогулке, и считал верно. Но Молотов спрашивал не про теперь. Молотов спрашивал про потом, когда немца не станет, — а потом всё переворачивалось: то, что сегодня нельзя ронять, послезавтра можно не ловить.
— Всё так, — сказал Волков. — И обрубать будем, и спрашивать «по какому праву» будем, вы это умеете лучше всех, кого я знаю. Только знаете, что я вам скажу, Вячеслав Михайлович. Не надо так стараться.
— То есть.
— Вы взяли молоток и примеряетесь, как сподручнее бить по этой скале. А скала рухнет сама. Без вас. Раньше, чем вы размахнётесь как следует.
Молотов посмотрел на него внимательно. Он не любил, когда Волков говорил так — с этой спокойной уверенностью, под которой не было видно расчёта, а был один голый вывод, будто Волков прочитал ответ где-то, где остальным читать не давали.
— Откуда такая уверенность.
Волков не ответил сразу. Он встал, прошёл к окну, отодвинул штору. За окном было черно, мокрый сад, фонарь у ворот, караульный под фонарём, неподвижный. Он смотрел в это чёрное и думал, как сказать, не сказав. Сказать «я знаю» было нельзя — знание было из учебника той, другой жизни, и положить его на стол рядом с молотовской справкой было нечем; оно сидело в нём, как осколок в плече у Бека, — не вынуть и не показать, только чувствовать на погоду.
— Посчитайте, — сказал он, не оборачиваясь. — Просто посчитайте, как вы умеете. Сколько у Англии людей и сколько земли она этими людьми держит. Сорок пять миллионов на острове — и четыреста миллионов одной Индии. Это не сила. Это натяжение. Канат, к которому привязали слишком большой груз, и пока канат новый, он держит, а война его перетёрла. Они вышли из этой войны без денег — они её всю провоевали в долг, и должны теперь столько, что и внукам не расплатиться.