И про Польшу он сказал Молотову не всё. Про обиду — сказал; Молотов сам нащупал её и был прав, и Волков не стал прятать, что прав. Но он не сказал главного — насколько прав. Молотов видел обиду как риск, как одну из чаш на весах, тяжёлую, но уравновешиваемую. А Волков знал — не взвешивал, знал, тяжело и без радости, — что эта самая обида однажды сделается не риском, а счётом: сколько крови и сколько лет она будет стоить, как станет тлеть, как её будут раздувать со стороны, как вырастет из неё то, что помешает России дольше, чем длилась сама война. Он знал это так, как знают уже случившееся, — потому что в той жизни, из учебника, это и случилось, и он помнил цену. А объяснить Молотову, откуда знание, было нельзя: учебника, на который можно показать, в этом мире не существовало. Можно было только выбрать меньшее. Большая, прирезанная Польша копила бы обиду на отнятом немецком, и обида росла бы на сытости, при силе, при чужой руке на плече, — и это было то самое, что он помнил. Малая, которой ничего не обещали, тоже затаит злобу, но злобу без приклада, голую, безопасную. Из двух обид он выбирал ту, что слабее вооружена. Жёстко. Но жёсткое сегодня он предпочитал кровавому послезавтра, и в этом был весь он, и в этом была вся разница между ним и тем, кто видел только одну чашу, пусть даже видел её так зорко, как Молотов.
Он погасил лампу. В темноте за окном остался один фонарь и под ним неподвижный человек, стерегущий сон того, кто всё равно не спал.
Глава 11
Лондон
Молотов приехал в Кунцево двенадцатого сентября в начале одиннадцатого вечера, и на этот раз он был с папкой.
Волков отметил и это — как два дня назад отметил отсутствие папки. Тогда разговор был «не по делу», для которого бумага рано. Сегодня бумага была, тонкая, и Молотов держал её в руке, перед собой, как держат то, что собираются сразу положить на стол. Значит, дело пришло. И дело было такое, что Молотов не стал ждать утра и сводки, а сел в машину на ночь глядя.
— Лондон, — сказал Молотов с порога, не снимая пальто. — Пал.
Волков не пошевелился. Он сидел за столом, перед ним стыла третья за вечер чашка чаю, и он смотрел на Молотова поверх неё ровно так же, как смотрел бы, если бы тот доложил о погоде. Внутри не дрогнуло ничего. Он ждал этого слова — не сегодня, так через неделю, не через неделю, так через месяц, — с того самого января, когда понял, зачем Бек выжигал топливо в трёх портах. Слово пришло. Удивления в нём не было. Было другое, мелкое и сухое, чему он сам про себя не дал бы красивого имени: правота. Он сказал это вслух Молотову позавчера. Сегодня Молотов привёз подтверждение.
— Садитесь, — сказал Волков. — Пальто снимите. Рассказывайте по порядку, не с конца.
Молотов снял пальто, повесил сам — Валечку в этот час не звали, — сел, положил папку, но не открыл. Он знал содержание наизусть.
— По порядку так. Всё лето Штудент полз с плацдарма на север. Медленно. Мы за этим следили, вы помните сводки — Гастингс, потом Тонбридж, потом он встал под Мейдстоном и месяц не двигался, и все решили, что выдохся. Он не выдохся. Он ждал, пока с континента подвезут горючее и тяжёлое, по тому самому проливу, который у него теперь чистый. Подвезли. Первого сентября он пошёл от Мейдстона на Лондон тремя колоннами. Англичане держали оборону по реке, по Медуэю, дрались хорошо — но у них не было неба. Небо немецкое. Через неделю он был в пригородах, ещё через четыре дня — в Сити. Вчера их правительство объявило Лондон открытым городом и в ту же ночь снялось. Сегодня к утру немец стоял на Уайтхолле.
— Правительство куда.
— В Канаду. — Молотов сказал это без выражения, и оттого слово прозвучало особенно голо. — Премьер, кабинет, двор. Погрузились в Ливерпуле на крейсер и два транспорта и ушли в Галифакс под охраной того, что осталось от флота метрополии. Объявили, что война продолжается, что Британская империя не складывает оружия и будет драться из-за океана до конца. С территории доминиона.
Волков чуть наклонил голову.
— Из Канады, — сказал он. — Британская империя будет драться за Британию из Канады.
— Из Канады.
— Это уже не империя, Вячеслав Михайлович. Это табличка с названием империи, которую увезли в чемодане. — Волков отодвинул остывшую чашку. — Тот, кто бросил свою столицу и сел на пароход, перестал быть тем, кем был, в ту минуту, когда отдал швартовы. Можно сколько угодно объявлять, что война продолжается. Война продолжается там, где стои́т правительство, а оно теперь стои́т в Галифаксе, за три тысячи миль от своей земли, и драться будет чужими руками, если найдёт чьи. Мы это с вами позавчера и проговорили. Я только не думал, что так быстро. Думал — годы. Оказалось — недели.