Он встал, прошёл к карте. Не к большой, фронтовой, — к той, английской, с глубинами и фарватерами, что висела с ноября и которую он не велел убирать. Портсмут, Портленд, Дувр — три точки, с которых всё началось. И вот теперь, выше и севернее, Лондон.
— А что Лондон, — спросил он, не оборачиваясь. — Город. Как принял.
Молотов помолчал, подбирая, как сказать точнее.
— По перехватам и по нейтральным — тихо. Без баррикад, без уличных боёв в самом городе. Пожарные команды вышли тушить, полиция осталась на постах, регулировщики стоят. Немец входил по пустым улицам. Кое-где, говорят, даже… — Молотов поморщился, ему не нравилось слово, которое он собирался произнести, — даже с облегчением. Бомбить перестали. Восемь месяцев по ним била баллистика, не было ночи без сирен, а тут вошёл немец — и стало тихо. Обыватель радуется тишине, ему всё равно, чей сапог эту тишину принёс.
— Радуется, — повторил Волков.
— Радуется.
Волков смотрел на карту и думал, что в этом коротком слове — вся цена того народа, которым он два дня назад предлагал не заниматься, потому что он рухнет сам. Рухнул. И в минуту, когда столица легла под чужого, столица не плюнула чужому в лицо, не подожгла себя, не дала бой в переулках, как дали бы — он знал это твёрдо, без всякого учебника, — как дали бы за свою столицу те, кого он водил эту войну. Лондон вышел встречать оккупанта с облегчением, что кончились бомбёжки. Это было то, чего Сталин не прощал и не уважал, и одновременно то, что подтверждало его правоту лучше любой сводки: держава, чьи подданные рады тишине под сапогом, — мёртвая держава, и неважно, что у неё ещё есть флот, север и табличка в Галифаксе.
— Север дерётся? — спросил он.
— Дерётся. — Тут в голосе Молотова появилось что-то почти живое: сантименты кончились, пошло дело. — Шотландия не сложила оружия. Промышленный север, Уэльс, флот, что ушёл в Скапа и в Канаду, — это не сдалось. Объявили, что центр сопротивления теперь в Эдинбурге до особого распоряжения из Оттавы. Немец взял голову, но не тело. И вот тело, товарищ Сталин, ему теперь предстоит давить, кусок за куском, остров большой, и каждый кусок — это гарнизон, это охрана коммуникаций, это карательные команды против тех, кто уйдёт в холмы. Лондоном война на острове не кончилась. Она Лондоном по-настоящему началась.
Волков кивнул. Вот оно. Вот то, ради чего стоило ехать на ночь глядя и ради чего он сам сейчас стоял у карты, а не лёг спать с приятным чувством исполнившегося прогноза.
— Дивизии, — сказал он. — Штудент. Семнадцать дивизий в Кенте, из них три моторизованные. Те самые, из-за которых Бек всё лето грыз ноготь: снять их на Кривой Рог или держать против острова. Что с ними теперь.
— Теперь он их не снимет, — сказал Молотов. — В этом вся соль. Пока остров дрался на юге, у Бека был соблазн: вот возьму Лондон, освобожусь, переброшу Штудента к Клейсту, и тогда на юге у вас, товарищ Сталин, станет кисло. Лондон он взял. А освободиться не освободился — наоборот, увяз глубже. Семнадцати дивизий мало, чтобы держать взятое и давить север одновременно. Ему теперь не снимать с острова, ему туда добавлять надо. Он влез в Англию по локоть и руку обратно не вынет, пока остров не дожмёт, а дожимать он будет долго.
— Долго, — сказал Волков. — Год. Может, дольше. — Он провёл пальцем от Лондона на север, по острову, который на этой морской карте был обрезан сверху, и продолжил линию по памяти, по воздуху, туда, где висели бы Эдинбург и Глазго. — Большой остров. Сердитый север. Флот, который ушёл и будет щипать его коммуникации из Скапа-Флоу. И ни одного солдата, которого он мог бы сейчас снять и поставить против нас. Бек выиграл столицу и проиграл свободу рук. Он теперь прикован к Англии, как каторжник к тачке.
Он отошёл от английской карты и встал перед большой, фронтовой. Кривой Рог. Кировоград. Дальше — Буг, Днестр, и за ними уже другие имена.
— А американцы, — спросил он, не поворачиваясь. — Что американцы. Союзник пал, столица союзника под немцем, правительство бежало за океан и приплыло, считай, к ним под дверь. Что Рузвельт.
— Ничего, — сказал Молотов. — Соболезнования. Заявление о солидарности: свободный мир скорбит и оккупации не признаёт. И ни одного транспорта, ни одной дивизии. У них Япония, товарищ Сталин. У них весь флот и вся армия смотрят в Тихий океан, и в Европу им идти нечем и, главное, незачем.