Волков остался один. Подвинул сводку, но не открыл сразу — сидел, держал ладонь на тонкой папке, как держат на остывающем. За окном было черно и тихо, как всегда, и где-то там, за тысячами километров, за чёрной водой, в другом чёрном городе сейчас немецкий часовой стоял на чужой мостовой, под чужим небом, и не знал, бедняга, что его канцлер, взяв этот город, проиграл куда больше, чем выиграл, и что в Москве человек, который это понял, сидит сейчас за остывшим чаем и не торопясь прикидывает, сколько верст и сколько недель ему теперь подарил умный Бек, позарившийся на красивое слово «Лондон».
Глава 12
Заголовок
Утренние газеты лежали на углу стола стопкой, и все они кричали одно и то же.
Бек прочёл заголовки, не разворачивая листов. «ЛОНДОН ВЗЯТ». «ВЕЛИКАЯ ПОБЕДА ГЕРМАНСКОГО ОРУЖИЯ». «КОНЕЦ ОСТРОВНОЙ ИМПЕРИИ». Шрифт был такой крупный, что под него ушла половина первой полосы, и фотография — германский часовой на фоне здания, которое читатель должен был узнать как Лондон, хотя узнать его было трудно: дом как дом, мог быть и Гамбург. Газетчики любили крупный шрифт. Чем меньше за ним стояло, тем он был крупнее.
Он отодвинул стопку и придвинул карту.
Карта говорила другое, чем газеты, и говорила тихо, как все важные вещи. Бек смотрел на неё уже час, с того момента, как в кабинете стало можно работать, — то есть с того момента, как ушли поздравлявшие. Поздравлявших было много. Весь день в приёмной толклись люди, которым казалось, что взятие вражеской столицы — это конец чего-то, тогда как это было начало, и довольно скверное начало, и понимал это, кажется, он один в этом здании.
Лондон взят. Это была правда, и за неё заплачено, и отнять её нельзя. Но Бек был прусский генерал в третьем поколении, его дед стоял под Кёниггрецем, и он с детства знал то, чего не знали газетчики: победа — это не то, что написано в утренней сводке. Победа — это то, что осталось у тебя на руках через полгода после сводки. А через полгода у него на руках будет вот что.
Он повёл карандашом по карте Англии.
Юг — его. Кент, Сассекс, теперь и Лондон, и графства вокруг. Голова острова. А выше карандаш входил в область, закрашенную не его цветом: Мидленды, где промышленность не остановилась ни на день, где станки точили снаряды под бомбёжками и продолжали точить теперь, когда бомбить стало некому, потому что авиация ушла прикрывать наземные части. Уэльс с его углём и упрямством. И весь север — Шотландия, объявившая себя средоточием сопротивления, флот, ушедший в Скапа-Флоу и в Канаду и теперь сидящий там, как нож в рукаве. Голову он взял. Тело лежало перед ним на карте, живое, и считать его побеждённым мог только тот, кто читает газеты, а не карту.
Чтобы додавить тело, нужны были дивизии. Бек прикинул, сколько, — он прикидывал это уже третий раз за неделю и каждый раз получал одно и то же неудобное число. Чтобы держать взятое, гарнизонить города, охранять растянувшиеся коммуникации, прикрывать побережье от десанта с севера и при этом наступать на Эдинбург — семнадцати дивизий Штудента не хватало. Не хватало вдвое. Их хватало ровно на то, чтобы держать достигнутое и не двигаться дальше, а стоять на месте в чужой враждебной стране — это медленно проигрывать.
Значит, добавить. А добавить было неоткуда — кроме как с востока.
И вот тут карандаш Бека останавливался каждый раз.
Он отложил его и потёр правое плечо. Плечо болело к вечеру и на погоду; болело старым осколком, который сидел в нём с четырнадцатого года, с-под Намюра, и который новое ранение, в августе, разбередило так, что старая и новая боль слились в одну и стало непонятно, какая откуда. Врачи говорили — пройдёт. Бек знал, что не пройдёт: осколку двадцать девять лет, он сросся с ним, как с памятью. Ухо после контузии слышало хуже, в нём всё время стоял тонкий ровный звон, и в тишине кабинета этот звон был слышен особенно ясно, и Бек уже привык принимать его за часть тишины.
Бойнебург стоял у стены, как всегда, — он стоял у стены на всех совещаниях, и привычка осталась, хотя совещания после августа сделались короче и людей на них поубавилось. Тресков не стоял больше нигде. Гальдер лежал в шарите, и врачи осторожно говорили «будем надеяться», что означало «вряд ли вернётся к делам». Шахт лежал в земле. Из тех, с кем Бек начинал в декабре сорок первого, в кабинете остался один Бойнебург, который не был ни стратегом, ни политиком, а был просто человеком, который однажды по переехавшим часам спас ему жизнь и которому за это можно было говорить вслух то, чего нельзя было говорить остальным.
— Бойнебург.
— Господин канцлер.