— Что вы видите, когда смотрите на эту карту?
Бойнебург подошёл, посмотрел. Он не был штабным и знал это, поэтому ответил то, что видел, без украшений:
— Вижу, что мы взяли половину острова. Нижнюю.
— Половину, — сказал Бек. — Хорошо сказано. Не «Англию», а половину острова. Вы умнее газет, Бойнебург. — Он помолчал. — А я взял эту нижнюю половину, и теперь мне нужна верхняя, а её нечем брать, а оставить нельзя, потому что на острове, который наполовину взят, наполовину не воюешь. И снять войска мне неоткуда, кроме как с востока. А с востока снимать нельзя, потому что там русские, и русские прут, и если я возьму у Клейста хотя бы одну дивизию, весной они будут на Буге, а к лету бог знает где. Вот что я вижу на этой карте, Бойнебург. Я вижу, что выиграл очень громкую победу, которая связала мне обе руки.
Бойнебург молчал. Он понимал, что отвечать тут не нужно, нужно дать сказать.
— Меня все поздравляют, — продолжал Бек, и в голосе не было ни жалобы, ни горечи, был только тот ровный аналитический тон, которым он разбирал бы чужую кампанию в академии. — И они правы, по-своему правы. Для них Лондон — это символ, а символ взят, и значит, дело сделано. Они мыслят символами, потому что не несут ответственности за то, что будет после символа. А я мыслю верстами и дивизиями, и версты с дивизиями говорят мне, что я загнал лучшую свою армию на остров, с которого её теперь не снять ни на запад — там вода, ни на восток — там нужда. Семнадцать дивизий легли в английский карман, и карман закрылся.
— Зачем же тогда, господин канцлер. — Бойнебург сказал это осторожно, не как упрёк, а как человек, который имеет право спросить, потому что стоял в коридоре, когда взрывалась бомба. — Зачем брали Лондон, если вы это видели заранее. Вы ведь видели заранее.
— Видел, — сказал Бек просто. — Видел с самого начала. И взял с открытыми глазами, и сделал бы это снова. Слушайте, Бойнебург, я объясню один раз, а вы запомните, потому что больше я этого никому не скажу. Я не мог не взять Лондон по двум причинам, и обе нехороши, но обе настоящие. Первая — военная. Лондон стоял у меня на пути на север, как камень на дороге. Идти на Эдинбург, оставив за спиной столицу с гарнизоном, флотом по реке и правительством, — это значит идти с ножом, приставленным к собственной пояснице. Камень надо было убрать. Я его убрал. Дорого, но убрал.
Он повернул карандаш в пальцах.
— Вторая причина хуже первой, и о ней газеты тем более не пишут. После августа, после той бомбы, меня перестали бояться так, как боялись прежде. Это нормально: канцлер, в которого бросили портфель свои же генералы и который уцелел случайно, по чужой бдительности, — такой канцлер слаб, пока не докажет обратного. А власть, которая выглядит слабой, недолго остаётся властью. Мне нужна была победа — не для острова, для Берлина. Громкая, бесспорная, такая, чтобы её крупным шрифтом. Лондон дал мне этот шрифт. Я купил себе на нём ещё полгода спокойствия в собственном доме. Заплатил за это полугодом войны на востоке. Невыгодный обмен для полководца. Но я не только полководец, Бойнебург, в этом вся беда. Полководец во мне знал, что Лондон брать не надо. А канцлер взял. И канцлер был, к сожалению, прав не меньше полководца.
Он положил карандаш на карту, поперёк острова, и некоторое время смотрел на него.
— Знаете, что меня держит в равновесии, — сказал он, не спрашивая, а размышляя. — Меня держит то, что напротив сидит умный человек. Я его не видел и не увижу, но я знаю его по тому, как он воюет, как знают почерк по письмам. Он там, в Москве, сейчас смотрит на ту же карту и думает ровно то же, что я: что я взял Лондон и связал себе руки. Он не радуется моей победе, потому что он умён и понимает, что моя победа ему на руку. Он сейчас считает, сколько я тут увязну, и под этот счёт двигает своих на юге. Я бы на его месте делал то же самое. — Бек чуть усмехнулся, одним углом рта. — Мы с ним читали одни книги, Бойнебург. Я читал русского Шапошникова, «Мозг армии», хорошая книга, лучше многих наших. Он, я думаю, читал наших. Два человека, читавшие одни книги, на двух концах войны, и каждый знает, что думает другой. Это редкое чувство. Почти не одиноко.
Он выпрямился, и тон его сменился — кончилось размышление, началось дело.
— Ладно. Лирику в сторону. Слушайте, что я решил, и передайте Меркеру, чтобы оформил приказом. С востока не снимаем ничего. Ни одной роты. Клейст держит, как держал, отходит медленно, торгует каждой балкой, как торговал. Русским мы на юге не подарим ни одной дивизии сверх того, что у них уже под носом, — пусть платят за каждый километр полную цену. На острове переходим к обороне достигнутого. Никакого Эдинбурга в этом году. Закрепляемся на достигнутой черте, держим Лондон и порты, давим сопротивление в тылу полицейскими средствами, а не армией, и ждём. Пусть север сам устанет воевать без столицы и без правительства, которое за морем. Время теперь работает и на меня тоже, не только на русского. Это долгая игра, Бойнебург, я не люблю долгих игр, но эту я сам себе устроил и сам в неё сыграю.