Волков подошёл к столу, взял листок, написал одно слово — не «пушка» и не «сжатие», а другое, короткое, которое держал в себе семь лет и сегодня впервые позволил себе записать рукой. Посмотрел на него. Убрал в нижний ящик, под другие бумаги, поглубже.
Потом вызвал Поскрёбышева и сказал, чтобы Берию больше не присылал по этому делу. По этому делу пусть приходят те двое. Напрямую.
Глава 14
Линза
Они пришли на следующий день, и Волков понял по лицам, что пришли не с победой.
Он ждал их к вечеру — Поскрёбышев доложил с утра, что Зельдович просит четверть часа, «по вчерашнему». Четверть часа на другой день после большого разговора означала одно из двух: или у них что-то стронулось и они не могут удержать в себе, или они уткнулись носом в стену и не знают, как идти дальше. По тому, как они вошли — Зельдович впереди, быстрый, с тем нехорошим блеском в глазах, какой бывает у человека, не спавшего ночь над задачей, которая не далась, — Волков понял: стена.
— Садитесь. Доску не несли сегодня?
— С разрешения, я к ней потом, — сказал Зельдович. — Сначала скажу словами. Товарищ Сталин, мы всю ночь считали сжатие. То, что вы вчера велели не бросать. И я пришёл вам честно сказать: мы стоим. Не потому, что лень или мало людей. Потому, что упёрлись в то самое, о чём я вчера предупреждал, — в одновременность. И чем дольше мы в неё смотрим, тем она безнадёжнее.
— Объясните, в чём стена. Своими словами, не для академии.
Зельдович подался вперёд. Он был из тех, кому, чтобы думать, надо говорить и двигать руками, и сейчас руки у него пошли в ход.
— Вот шар вещества. Вокруг — взрывчатка, дольками. Я её поджигаю. От каждой точки поджига волна идёт наружу пузырём, расходится — потому что взрыв всегда расходится, такова его природа, он толкает во все стороны от точки. А мне надо наоборот: чтобы волна шла внутрь, к центру, ровным сжимающимся шаром, со всех сторон одинаково. И вот эти расходящиеся пузыри от соседних долек встречаются краями, бьют друг в друга, наезжают, и вместо гладкого шара, который равномерно давит на вещество, получается рваная, бугристая волна. В одном месте дожала, в другом не успела. И шар не сжимается, а выдавливается в слабину, как я вчера говорил, — мокрым мылом из кулака. Пшик.
— И что вы пробовали ночью.
— Всё, что можно вставить между взрывчаткой и веществом, — сказал Зельдович, и в голосе была усталая злость. — Прокладки. Думали: положим между зарядом и шаром слой потяжелее, металл, свинец, — пусть он примет на себя рваную волну и отдаст веществу уже ровную, разгладит, как пресс разглаживает. Считали свинец, считали разные толщины. Не выходит. — Он рубанул ладонью. — Пассивная прокладка ничего не выпрямляет. Рваная волна входит в свинец рваной и выходит из него рваной, только ослабленной. Мы потеряли на ней давление и не выиграли ровности. Тупик. Пробовали экраны, демпферы, оболочки — всё об одном: подставить что-то на пути и понадеяться, что оно само разгладит. Не разглаживает. Волну нельзя выгладить, подставив ей преграду. Мы это поняли к утру. И к утру у нас не осталось идей.
Харитон молчал, но молчал соглашаясь — было видно, что и он эту ночь просидел над тем же и пришёл к той же пустоте.
Волков слушал и держал лицо. Внутри у него снова шло то, вчерашнее: он знал. Знал, что прокладка — тупик, знал это раньше, чем Зельдович договорил слово «свинец». И знал, куда идти из тупика, потому что видел когда-то, давно, в другой жизни, картинку в популярной книжке — сфера, обложенная не однородной взрывчаткой, а хитро нарезанными кусками, и подпись, которую он тогда прочёл мельком, не вникая, и которая теперь всплыла со дна памяти целиком. И опять перед ним была та же мука: знаю ответ, не могу назвать. Назвать — значит объяснить, откуда, а объяснить нельзя.
Но был способ. Не назвать ответ, а подвести к нему вопросом. Задать дилетантский, наивный, не из их цеха вопрос — такой, на который специалист не позволит себе посмотреть, потому что специалист уже знает, что так не делается, а дилетант не знает и потому смотрит. Иногда вся разница между тупиком и выходом — в том, что в тупике стоит специалист, которому стыдно спросить глупость.
Волков встал, прошёлся по кабинету. Подошёл к окну, постоял, вернулся. Сделал вид, что думает вслух, медленно, неуверенно — человек, который лезет не в своё дело и сам это сознаёт.
— Я вам, товарищи, скажу глупость, — начал он. — Вы физики, я нет, и если глупость — вы не смейтесь, а просто отмахнитесь, и забудем. Вот вы говорите: волна расходится. Толкает во все стороны от точки, и с этим ничего не поделать, такова её природа. — Он помолчал. — А ведь со светом то же самое. Свеча светит во все стороны, лампа светит во все стороны, свет тоже расходится пузырём от точки, такова его природа, — а человек взял и заставил его собираться. Сходиться в точку. Линзой. Стёклышком. Не преградой, заметьте, не заслонкой какой, не свинцом, который вы всю ночь подставляли, — а стёклышком особой формы, которое не гасит свет, а заворачивает. Расходящийся пучок входит — сходящийся выходит. Лупой можно солнце в точку собрать, бумагу поджечь. Расходящийся свет — а в точке жжёт.