Впереди, в полутора километрах, лежала балка.
Балка была безымянная — на карте просто отметка уреза воды и горизонтали, сходящиеся в овраг. По дну тёк ручей, разбухший от сентябрьских дождей, по западному склону шли немецкие окопы в два ряда, и за окопами, на обратном скате, Пушкарёв засёк миномётную батарею и не меньше двух пулемётных гнёзд. Балка не стоила ничего — как не стоила ничего Зеленовка, как не стоил ничего хутор. Она просто лежала на дороге к Кировограду, а Кировоград лежал на дороге к Бугу, а за Бугом был Днестр, и так, балка за балкой, тянулась вся эта осень, и конца ей Дроздов не видел.
Но в это утро было одно отличие, и Дроздов его чувствовал, хотя объяснить не мог.
Артиллерии дали больше. Не вдвое — втрое против того, что давали под Зеленовкой. Ночью в тыл подтянули гаубичный дивизион, не полковой — армейский, с настоящими снарядами и настоящим запасом, и Боголюбов, командир артиллерии, против обыкновения не экономил. Дроздову не объясняли почему. Дроздову вообще ничего не объясняли — приказ был взять балку к четырнадцати ноль ноль, и впервые за долгое время к приказу прилагались средства, которыми его можно было выполнить, не выложив весь батальон на склоне. Где-то наверху что-то сдвинулось. Где-то наверху решили, что юг теперь важнее, чем был, и сюда, на их второстепенную ось, потекло то, что раньше уходило севернее, — снаряды, тягачи, пополнение. Дроздов не знал, что это значит и почему. Он знал только, что сегодня под него подложили достаточно стали, чтобы он мог взять балку и при этом, может быть, дожить до вечера с какой-то частью своих людей.
Он не знал — и не мог знать, сидя на этом гребне с биноклем и сухарём, — что сталь, которая ночью пришла к нему в тыл, пришла потому, что за тысячу километров отсюда человек в кремлёвском кабинете не взял мир. Что окно, в которое сейчас текли к нему гаубицы, открылось оттого, что немец увяз на чужом острове и не может снять с него ни дивизии, а наверху, у своих, кто-то это увидел и велел давить, пока давится. Дроздов про мир не знал ничего. Про остров не знал. Про кремлёвский кабинет не знал. Для него война шла как шла — балка, потом следующая, потом ещё, — и единственным признаком большой невидимой игры были лишние снаряды, пришедшие ночью неизвестно за какие заслуги. Солдат на дне войны не видит её верха. Он видит балку перед собой и тех, кого в эту балку поведёт.
— Богато сегодня, — сказал Гриднев, не оборачиваясь, дожёвывая сухарь. Он тоже заметил — гул в тылу, движение тягачей в темноте, лишние ящики. Гриднев замечал всё, это и держало его живым там, где другие давно легли. — К чему бы.
— Не нашего ума, — сказал Дроздов.
— Это да, — согласился Гриднев. — Наше дело — балка.
— Наше дело — балка, — сказал Дроздов.
Артподготовка началась в тринадцать двадцать, и это была настоящая артподготовка, какой Дроздов не слышал с весны. Сорок минут. Западный склон балки вставал на дыбы, окопы в два ряда исчезали в буром дыму, по обратному скату, куда Пушкарёв навёл гаубицы, ложились накрытия — и миномётная батарея, та, что должна была встретить атакующую цепь навесным, замолчала после третьего залпа и больше не подала голоса. Дроздов смотрел на это и ловил себя на чувстве, которому давно отвык: на чём-то вроде надежды. Когда по тебе работает столько стали, ты идёшь в атаку не на голый пулемёт, а за стеной разрывов, и склон, который без артиллерии сожрал бы половину батальона, теперь, может, отдастся за десяток.
Так и вышло — почти.
Цепь поднялась в четырнадцать ноль ноль, когда огневой вал перенесли вглубь, и пошла вниз, к ручью, и вверх по западному склону, через перепаханные окопы. Немец встретил — но встретил жидко, оглушённый, выбитый из первого ряда, отходящий по обыкновению ко второму и третьему. Это был тот же гальдеровский размен, который Дроздов знал наизусть: заслон в три-четыре ствола держит, сколько может, валит сколько успеет, отходит. Но сегодня впервые арифметика была не против Дроздова. Сегодня сталь прошла впереди пехоты и сделала за неё ту работу, которую обычно пехота делала своими телами.