— Откуда у вас протоколы?
— У меня нет протоколов. Мне рассказал фельджандарм по дороге из Гамбурга. Он знал эту историю в общих чертах. Её все знают в общих чертах. Берлинская полиция, армейский штаб, караульная служба. Слухи расходятся за сутки, даже когда газеты молчат.
Шарфе посмотрел на Бойнебурга. Впервые за весь допрос, не как на следователя, а как на человека.
— Вы были единственным, кого мы не учли. Мы знали состав совещания. Мы знали рассадку. Мы знали, что Бек сидит во главе стола. Мы не знали, что рядом с ним стоит человек, который умеет считать минуты.
Бойнебург не ответил.
Он закрыл папку. Встал. Стул отъехал по каменному полу с коротким скрипом. Вышел из кабинета, не сказав ни слова. В коридоре остановился, прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Стоял так секунд двадцать.
Потом открыл дверь смежного кабинета. Циммерман сидела над протоколом, рука с карандашом застыла на полуслове.
— Всё. Протокол — утром мне на стол. Арестованного в камеру. Кормить, не допрашивать.
— Слушаюсь, господин полковник.
Бойнебург пошёл к выходу. На лестнице достал часы: ноль сорок пять. До звонка дежурного по узлу связи оставалось четыре часа пятнадцать минут. Он подумал, что за эти четыре часа можно поспать, и подумал, что не заснёт, и оказался прав.
Глава 2
Плечо
Церковь гарнизонная, на Нойе-Грюнштрассе, маленькая, кирпичная, с узкими окнами и деревянными скамьями, отполированными десятилетиями солдатских шинелей. Людей было двадцать семь. Бойнебург стоял у двери и считал, потому что считать было его работой, и потому что считать было легче, чем слушать.
Бек стоял в первом ряду. Правая рука в повязке, на перевязи, мундир наброшен на плечи, застегнуть не получалось, левая рука не дотягивалась до верхних пуговиц, а просить камердинера Хайнца он не стал. Плечо болело. Старое, четырнадцатого года, осколок, который военный хирург в полевом госпитале на Марне достал не весь, потому что оставшийся кусочек сидел слишком близко к суставу. И новое, девятнадцатого августа. Одно и то же место, как будто тело помнит, где его уже пробивали, и подставляет туда снова.
Вдова Трескова сидела на скамье слева, прямая, в чёрном платье без украшений. Рядом с ней сидела дочь, семнадцати лет, похожая на отца подбородком и тем, как держала голову. Вдова не плакала. Дочь тоже. Бек подумал, что Хеннинг вырастил дочь по своему образцу, и от этой мысли стало тяжелее, чем от всего остального.
Священник говорил недолго. Бек слушал и не слышал, потому что священник не знал Трескова и говорил те слова, которые говорят, когда не знают человека: долг, отечество, жертва. Тресков не любил слово «жертва». Он говорил: «потери». Потери — арифметика. Жертва — театр.
Потом встал Гальдер.
Гальдер выжил. Левое ухо не слышало, правая сторона лица была в мелких шрамах от осколков штукатурки, и стоять ровно он мог только держась за что-нибудь. Сейчас он держался за спинку скамьи, левой рукой, и говорил негромко, пятью предложениями.
— Хеннинг фон Тресков был лучшим начальником штаба, которого я знал. Он хотел на фронт. Просился трижды за последний месяц. Его не пустили. И я не возразил.
Поднял правую руку, как будто хотел сказать ещё что-то. Опустил. Сел. Скамья скрипнула.
Бек подошёл к гробу. Стоял перед ним, не касаясь, не говоря. Дуб, латунные ручки, венок из еловых веток без ленты, потому что Бек просил без ленты, потому что на ленте нужно что-то написать, а он не знал что. «От канцлера» казённо. «От друга» неправда, они не были друзьями, они были чем-то большим и чем-то меньшим одновременно: начальником и подчинённым, которые доверяли друг другу полностью.
Постоял. Повернулся. Ушёл.
Шахта хоронили вчера. На кладбище в Далеме, среди старых лип, в семейном склепе, который Шахт купил в двадцать восьмом году, когда был президентом Рейхсбанка и когда покупка семейного склепа казалась делом разумным и своевременным. Бек был. Народу было меньше, чем у Трескова: четырнадцать человек. Вдова стояла прямо, не плакала. Шахт не одобрил бы.
Официальная версия: взрыв газовой магистрали при ремонтных работах в правительственном здании. Двое погибших. Несчастный случай. Газовая служба Берлина выпустила коммюнике. Две газеты напечатали заметки на третьей странице, между прогнозом погоды и расписанием перебоев в водоснабжении. Радио промолчало.
Все знали, что это ложь. Берлин город, в котором слухи движутся быстрее газет. Караульные рассказали жёнам, жёны рассказали соседкам, соседки рассказали продавщицам в булочных, и через трое суток каждый лавочник на Курфюрстендамм знал, что в канцелярии что-то взорвалось и что Тресков погиб. Имя Хальдерсбурга не звучало: Бойнебург позаботился. Но слово «покушение» ходило по городу тихо, как сквозняк, которого не видно, но от которого задувает свечи.