Он вернулся к столу, взял стакан, отпил наконец — холодный, переслащённый, невкусный. Допил до дна, как допивают не ради вкуса, а чтобы не оставлять.
Пусть будет так, решил он. Если за всё, что он наворочал и ещё наворочит, ему положена расплата помельче той, большой, — пусть это будет вот это: дочь, которую он уберёг, тоскует в одиночку, и он не разделит с ней её тоски, и она никогда не узнает, что он рядом и что он на её стороне. Не ненависть даже — хуже. Ненависть была бы связью, ниткой, пусть злой, но протянутой между ними. А тут и нитки нет. Есть двое в одном городе, которые могли бы быть отцом и дочерью, и не будут, потому что одного из них на самом деле нет. Это он вынесет. Он вынес и потяжелее.
Завтра снова доклады. Юг, перемирие на исходе, плесень, бомба, Бек. Большое, в чём он был силён и где знал каждый ход наперёд. А это, малое, в чём он был бессилен, как всякий отец, и бессильнее всякого, потому что и отцом-то не был, — это он оставил остывать вместе с чаем и пошёл гасить лампу.
У двери оглянулся на тёмный стакан с серебряной ложечкой покойного маршала.
И погасил.
Глава 23
Ямато
Капитан первого ранга Такэдзи Оно командовал самым большим кораблём из всех, что когда-либо строил человек, и за полтора года не сделал из его орудий ни одного выстрела по врагу.
Это знали все. Знал флот, знала страна, знал, как ему казалось, каждый матрос на нижних палубах, отводивший глаза, когда речь заходила о других кораблях — о тех, что гибли. «Ямато» стоял на якоре в лагуне Трука, огромный, белый изнутри, с чистыми коридорами, с офицерской кают-компанией, где подавали рис без червей и где работали вентиляторы, гнавшие прохладу в духоту экватора. На эсминцах, уходивших в ночь к Соломоновым и не всегда возвращавшихся, его прозвали «отель „Ямато“». Прозвище дошло до командования и прижилось, потому что было справедливым. Самый сильный корабль империи провёл войну в лагуне, как драгоценность в шкатулке, которую боятся достать, чтобы не поцарапать.
Его берегли. Так берегут козырь — для решающей сдачи, для генерального сражения, того самого, к которому готовились тридцать лет, в котором линейные флоты сойдутся в дневном бою на дальней дистанции и всё решат большие пушки. Под это сражение его и построили. Девять орудий по сорок шесть сантиметров — таких не было ни у кого в мире, и снаряд каждого весил больше тонны и летал за сорок километров. Но генерального сражения всё не было. Война, на которую он опоздал родиться, шла иначе — её вели самолёты с авианосцев, подводные лодки на коммуникациях, эсминцы в ночных стычках у безымянных островов. Большим пушкам не находилось дня. И «Ямато» стоял.
Оно знал то, чего не говорили вслух даже в кают-компании. Война проиграна. Не сегодня, не завтра, но проиграна — арифметически, как проигрывают шахматную партию за двадцать ходов до мата, когда ещё стоят фигуры, но всё уже сосчитано. Адмирал Ямамото, погибший весной, сказал это раньше всех и яснее всех: с американской промышленностью Японии не сравняться. Они спускают авианосцы быстрее, чем японцы успевают их топить. Они учат лётчиков сотнями там, где у Японии гибли последние ветераны Перл-Харбора, незаменимые. Можно драться с прежним искусством и прежней доблестью — но недолго. Чаша весов уже легла, и легла не туда. Это понимал всякий, кто умел считать. А считать Оно умел.
И вот пришёл приказ, которого не было полтора года.
Адмирал Кога, сменивший Ямамото, решился. Американцы давили у Соломоновых, их крейсера по ночам нагло заходили в проливы, обстреливали японские позиции и уходили, чувствуя себя хозяевами тёмной воды. Их приучили к этой безнаказанности японские же эсминцы — храбрые, но лёгкие, способные укусить, но не раздавить. И Кога решил один раз дать им не укус. Он решил выпустить из шкатулки драгоценность. В ночном бою, на короткой дистанции, в тесноте проливов, где не работает американское превосходство в воздухе, где ночь слепит радар и уравнивает всех, — там тяжёлые орудия «Ямато» из бесполезного музейного чуда становились тем, чем были задуманы: молотом.