— Господин фельдмаршал, — начал Осима, когда отзвучали положенные любезности о здоровье и погоде, — я пришёл с доброй вестью и с просьбой. Сначала весть.
— Я слушаю с удовольствием, — сказал Бек. — Доброй вести в наше время хватает на неделю разговоров.
Осима позволил себе сдержанную улыбку человека, которому есть чем гордиться.
— Императорский флот одержал крупную победу. В водах Соломоновых островов наши корабли в ночном бою уничтожили американское соединение — крейсера, эсминцы, полностью. Наши потери ничтожны. Американцы, привыкшие хозяйничать в тех водах по ночам, понесли тяжёлый удар и отступили. — Он сделал паузу, чтобы цифры и имена осели. — Это не случайная стычка, господин фельдмаршал. Это перелом. Мы показали, что владеем ночным морем, что их превосходство не абсолютно, что и на нынешнем этапе войны Япония способна бить врага и побеждать. Токио ликует. Народ воспрял. Императорский флот доказал, что чаша весов ещё качается.
Бек слушал внимательно, с тем выражением доброжелательного интереса, которое у него ничего не означало, потому что он держал его наготове для любых известий — добрых и дурных, чужих побед и чужих поражений. Он умел слушать так, что говоривший чувствовал себя понятым, не получив при этом ни единого определённого слова в ответ.
— Поздравляю Японию, — сказал он, когда Осима кончил. — Искренне. Хорошая новость, и я рад за ваш флот, который её заслужил. Передайте Токио моё восхищение мужеством ваших моряков.
И замолчал, оставив паузу пустой, чтобы Осима сам шагнул в неё со своей просьбой. Это был старый приём Бека — не подхватывать чужую мысль, а заставлять собеседника тащить её до конца самому, обнажая её вес. Чем тяжелее просьба, тем труднее её договаривать в тишине, и многие, дойдя до сути, сами смягчали то, с чем пришли. Осима этот приём знал и всё же не мог обойти — просьба была не его, она была из Токио, и договорить её он был обязан.
— Господин фельдмаршал, — сказал он, и голос его стал суше, официальнее, — теперь просьба. Вернее, не просьба. Напоминание о долге, который связывает наши державы.
— Я слушаю, — повторил Бек тем же ровным тоном.
— Тройственный пакт. — Осима произнёс эти два слова и дал им повисеть. — Япония второй год несёт на себе всю тяжесть войны с Соединёнными Штатами. Одна. Мы сковываем американский флот, американскую промышленность, американскую армию на Тихом океане — те силы, которые иначе обрушились бы на Европу. Мы платим за это кровью, господин фельдмаршал, большой кровью. И мы вправе спросить: где наш союзник? Где Германия? По букве и духу пакта нападение на одного из участников есть дело всех троих. Соединённые Штаты — враг Японии. По договору они враг и Германии. Но Германия не объявила Америке войну. Германия торгует с нейтралами, бережёт силы, ведёт свою войну на западе и востоке — а с Америкой не воюет. Токио более не может молчать об этом. Токио спрашивает прямо: когда Германия выполнит свой союзнический долг и объявит войну Соединённым Штатам?
Вот оно. Бек выслушал это, не изменив лица, хотя ждал именно этого с той минуты, как ему доложили о просьбе аудиенции, — да что там, ждал не первый месяц. Победа «Ямато» была лишь поводом, удобным предлогом; требование зрело давно и должно было прозвучать рано или поздно. Оно и прозвучало. И теперь надо было отвечать — так, чтобы не сказать ни «да», ни «нет», потому что «да» было гибелью, а «нет» — разрывом с единственным крупным союзником, оставшимся у Германии.
Он не ответил сразу. Он встал, прошёл к окну — медленно, давая себе те несколько секунд, которые человек выигрывает движением, — и заговорил, глядя не на Осиму, а в стекло, за которым лежал серый берлинский день.
— Генерал Осима, — сказал он. — Я отвечу вам как солдат солдату, а не как политик дипломату, потому что вы прежде всего солдат, и я тоже, и нам нет нужды лгать друг другу языком нот. Вы просите Германию объявить войну Америке. Скажите мне как солдат: чем? Какими силами? Германия ведёт войну на два фронта — против России на востоке, против Англии на западе. Оба фронта пожирают всё, что у меня есть, до последнего батальона, до последнего эшелона горючего. На востоке стои́т Сталин, и хотя сейчас между нами краткое затишье, я не обманываюсь: это затишье он использует против меня так же, как я против него, и завтра оно кончится. На западе я держу остров, который не желает держаться, и каждый паром через Канал у меня на счету. Где, по-вашему, я возьму армию и флот, чтобы воевать ещё и с Америкой? Через какой океан я пошлю эту армию? У меня нет флота, способного перейти Атлантику. У меня нет ни одного солдата, которого я мог бы снять с восточного или западного фронта, не оголив его. Объявить войну Америке для Германии сегодня означало бы объявить её на бумаге — пустой жест, который не нанёс бы Америке ни малейшего урона, а на нас навлёк бы всю мощь их бомбардировочной авиации и их флота вдобавок к тому, что мы и так несём. Вы предлагаете мне получить ещё одного врага, не имея чем по нему ударить. Какой в этом смысл — военный, не дипломатический?