Мотивы заговорщиков, по данным источника «Доктор»: карьерные и аппаратные. Все участники — офицеры, обойдённые при формировании правительства Бека, считавшие курс канцлера проигрышным. Политической программы у группы не было. План действий после устранения Бека — обращение по радио от имени «Совета национального спасения», расчёт на поддержку генералитета. Поддержки не имели.
Информация в прессе не появилась. Официальная версия: авария газовой магистрали. Население Берлина осведомлено через слухи, масштаб которых ограничен.
Сталин дочитал. Перевернул последний лист, проверил: чистый. Шесть листов, ни одним больше. Берия умел писать коротко, когда хотел, чтобы запомнили каждое слово. Закрыл папку. Сел.
За окном стояли сосны — те же, что стояли здесь семь лет назад, когда он впервые приехал в Кунцево в теле, к которому привыкал месяцами. Сосны с тех пор не изменились. Всё остальное изменилось.
Волков думал.
Не о Беке. Бек жив, ранен, вернулся к работе, и это означало, что на Восточном фронте ничего не изменится в ближайшие месяцы: тот же Гальдер, та же гибкая оборона, те же фланги, заткнутые прежде, чем в них успеваешь войти. Бек за столом означал одну войну. Бек в гробу означал бы другую, и Волков предпочитал эту, потому что к этой войне он привык, как привыкают к сопернику, чьи ходы научился предсказывать.
Он думал о другом.
В той войне, которую он помнил — которая с каждым годом становилась менее отчётливой, как сон, который не записал утром, — двадцатого июля сорок четвёртого полковник Клаус фон Штауффенберг поставил портфель с бомбой под дубовый стол в «Волчьем логове». Ставке Гитлера в Восточной Пруссии. Портфель с пластитом и британским карандашным взрывателем — тем же типом, что нашли здесь, в берлинском деле. Бомба взорвалась. Гитлер выжил: кто-то сдвинул портфель за массивную ножку стола, и дуб отвёл ударную волну. Четверо погибли, двадцать ранены. Штауффенберга расстреляли в ту же ночь, во дворе на Бендлерштрассе.
На Бендлерштрассе. Волков остановился на этом слове. Штауффенберга расстреляли во дворе того самого здания, в котором Бойнебург сейчас ведёт расследование, сидит за столом, ведёт допросы и разбирает улики. Тот же адрес. Другая история. Те же стены.
Там заговор был широким: генералы, дипломаты, чиновники, священники, бывшие послы. Сеть, пронизавшая аппарат. Годы подготовки, сотни причастных, выходы на командующих группами армий. И провалился. Здесь пятеро. Без сети, без генералов, без программы. Переворот на салфетке. И начальник штаба мёртв, и министр экономики мёртв, и канцлер неделю лежал в госпитале.
Разница не в масштабе. Разница в том, чему это учит.
Сотни не справились. Пятеро почти справились. Потому что сотни, это сотни точек утечки, сотни ртов, сотни шансов на предательство. А пятеро это тишина. Пятеро помещаются за одним столом и не оставляют следов, пока не нажмут кнопку.
Волков знал эту арифметику. Он читал о ней в учебниках, которых здесь не существовало, и видел, как она работает, с обеих сторон. Двадцатое июля провалилось, потому что было слишком большим. Девятнадцатое августа почти удалось, потому что было слишком маленьким, чтобы его заметили.
Бека спас Бойнебург. Один человек, стоявший рядом, который умел считать минуты и считать взгляды. Случайность, помноженная на профессионализм. В обоих случаях, там и здесь, случайность.
Волков не полагался на случайности.
Он снял трубку и набрал четыре цифры, прямая линия, без коммутатора.
— Власик.
Голос мгновенный, без задержки. Власик снимал трубку до второго гудка в любое время суток. Это была не привычка, а функция. Волков ценил его за это так, как ценят инструмент, который не ломается: спокойно, без благодарности, с пониманием того, что сломаться он может в любой день.
— Проверку личного состава охраны. Всех. До послезавтра.