— Принимай пополнение, товарищ старший лейтенант, — сказал сопровождавший их лейтенант из запасного полка, протягивая список. — Сто шесть душ. Молодняк необученный да оккупированные. Других нет, какие есть.
— Какие есть, — повторил Дроздов, беря список. — Других не бывает.
Он прошёлся вдоль строя, вглядываясь в лица, как вглядывался когда-то в его лицо Гриднев, принимая его, зелёного, в сорок втором. Дроздов помнил тот взгляд комбата — оценивающий, без жалости, но и без презрения, взгляд человека, прикидывающего, что из тебя выйдет и сколько ты протянешь. Теперь он сам смотрел так же, и ловил себя на этом, и понимал, что стал тем, кем был для него Гриднев, — старым, бывалым, тем, на кого смотрят снизу вверх испуганные новички. А ведь и трёх лет не прошло. Война старила быстро, в ней год шёл за пять.
— Значит, так, — сказал он, кончив осмотр и встав перед строем. Говорил негромко, без крика, потому что давно понял, что крик доходит до ушей, а тихое слово — до нутра. — Кто из вас не нюхал войны — а таких тут большинство, — слушайте сюда. Жалеть не буду. Жалостью на фронте убивают. Буду учить — зло, нудно, до седьмого пота, и вы меня за это возненавидите. А в первом бою, кто уцелеет, вспомнит добром: уцелеет он через эту науку, а не вопреки ей. Я не нянька. Я тот, кто постарается, чтобы вас убили как можно меньше. Всех не уберегу. Кого смогу — уберегу, если будете слушать. Вот и весь разговор.
Он помолчал и добавил, уже мягче, глядя на угрюмых мужиков из оккупированных:
— А кто был под немцем — тех особо. Знаю, вам не верят. Знаю, проверяли вас и косо смотрели. Так вот: для меня вы чистые, пока себя не замарали. Что было под немцем — то прошло, не ваша вина, что вас бросили под него в сорок первом. Воюйте честно — и будете мне такие же сыны, как все. А станете вилять — спрошу, как со всех. Одна мерка для всех. Понятно?
Угрюмые молчали, но что-то в их лицах сдвинулось — Дроздов увидел это, потому что научился читать лица не хуже карты. Им давно никто не говорил, что они чистые. Им год говорили обратное — взглядами, вопросами, недоверием. А тут командир, старший лейтенант с орденом, сказал вслух при всех: чистые. Это стоило дороже похвалы.
Один из угрюмых, постарше прочих, лет сорока, с тёмным крестьянским лицом, после построения подошёл к Дроздову сам — что для этих, пуганых, было редкостью.
— Дозвольте, товарищ командир. — Он мял в руках шапку, говорил медленно, с натугой. — Самойленко я, тутошний, из-под Кировограда самого. Вы сказали — чистые. А мне особый отдел три дня душу мотал: где был, что делал. Я и был тут, под немцем, два года, куда денешься. Землю пахал. Старостой не шёл, в полицаи не шёл, хату немцу не топил. А всё одно смотрят, как на вошь.
— Смотрят, — сказал Дроздов. — Потому что среди вас и полицаи были, и немцу служили. Отдел не зря хлеб ест — ему всех просеять надо, чтобы гниль выловить. Тебя просеяли, признали чистым — значит, чистый. Чего ж тебе ещё?
— Веры, — сказал Самойленко просто. — Не бумажки, что чистый. Веры. Я ж за своих воевать иду, не за чужих. Сын у меня тут лёг, в сорок первом, под этим самым городом, в ополчении. Я к немцу ненависть имею побольше вашего, может, — у меня под ним два года прошло, я знаю, какой он. А меня просеивают, будто я к нему перебежать норовлю.
Дроздов посмотрел на него внимательно. Мужик не врал — это Дроздов чуял, выучился чуять.
— Вот что, Самойленко, — сказал он. — Бумажке моей не верь, ты прав, бумажка ничего не стоит. А делу поверь. Дам тебе винтовку. Поставлю в строй, как всех. Будешь воевать наравне — и веру заслужишь не бумажкой, а тем, как воюешь. Тут, в батальоне, никто не спросит, был ты под немцем или нет. Тут спросят одно: прикрыл соседа в бою или сбежал. Прикроешь — будешь свой, и забудут, что оккупированный. Это вернее всякой бумажки. Доходит?
— Доходит, — сказал Самойленко, и в тёмном лице его что-то отпустило, как отпускает у человека, которого наконец признали человеком. — Это по-людски. Спасибо, товарищ командир. За винтовку и за слово.
Он надел шапку и пошёл к своим, и Дроздов посмотрел ему вслед и подумал, что вот этого мужика он, пожалуй, не потеряет в первом бою, — этот не из тех, кто бежит. У этого счёт к немцу личный, а личный счёт держит человека в бою крепче любого приказа.
Распределили пополнение по ротам — к обстрелянным, чтобы старики тянули молодых, передавали науку не на плацу, а в обороне, изо дня в день. Пушкарёв, сам ещё месяц назад бывший таким же необмятым, принял в свою роту десяток новичков и теперь ходил между ними, важный, бывалый, поучая, и Дроздов смотрел на это и усмехался про себя: вчерашний желторотик учит сегодняшних, и так оно и идёт, война передаёт науку по цепочке, от убитого к живому, от старого к новому, и в этой передаче — единственное, что остаётся, когда передавший уже лёг.