— Согласен, — сказал Волков. — Именно так. Не суетиться, не спугнуть, наблюдать. Пусть нейтралы склоняются, англичане боятся, немцы тянут, японцы давят. Пусть все они делают своё, выгадывая нам время и сами того не зная. Наше дело — не мешать им в этом и идти своим путём. Коллонтай — благодарность и указание: принимать всех, слушать всех, не обещать никому ничего определённого, докладывать всё. Тон — уверенного, который никуда не торопится. Нам и вправду некуда торопиться.
Молотов кивнул, собрал бумаги, поднялся. У него была та же, что у Волкова, школа невысказанного — он не спрашивал лишнего, не лез туда, куда не звали, и Волков ценил его за это, как ценят редкое: за умение не знать того, чего знать не положено, и не любопытствовать об этом.
— Ещё одно, товарищ Сталин, — сказал Молотов уже у двери. — Японская тема. До нас дошло — через те же нейтральные каналы, обрывками, — что между Берлином и Токио идёт какой-то торг. Японцы чем-то недовольны, требуют от немцев чего-то, чего немцы не дают, и немцы будто бы откупаются — поставками, техникой. Подробностей нет, одни тени. Но сам факт торга, сам факт японского недовольства немцами — это в нашу пользу. Разлад в их лагере нам на руку. Я распорядился присматривать за этой темой плотнее. Если там трещина — её стоит знать.
— Присматривайте, — сказал Волков. — Всякая трещина у врага — наша прибыль. Но не лезьте туда руками, не спугните. Просто знайте. Знание про чужой разлад иногда дороже самого разлада.
Молотов вышел. Волков остался один и подошёл к окну, за которым лежал привычный кремлёвский вечер.
Он думал о том, как странно устроена эта война на её верхнем этаже, в столицах, в кабинетах, в шифровках нейтральных посредников. Внизу, на фронте, всё было просто и страшно: люди убивали людей за землю. А здесь, наверху, шла другая война — бесшумная, без крови, война расчётов, страхов, тайных желаний, где каждый игрок вёл свою линию, боялся своего, выгадывал своё, и где союзник мог тайно желать тебе не слишком большой победы, а враг врага мог стать орудием против врага. Здесь не было прямых линий. Здесь все были связаны со всеми нитями интересов, и потянув за одну, ты приводил в движение десяток других, в столицах, о которых и не думал.
И посреди этой паутины сидел он — человек, знавший то, чего не знал ни один из игроков. Они все играли в свою сложную, многоходовую игру, считая фигуры, плетя союзы, страшась друг друга, — и ни один из них не знал, что вся их доска, со всеми её тонкими комбинациями, доживает последние ходы. Они играли всерьёз, эти умные, искушённые люди, отдавая игре весь свой ум, — и были все вместе слепы перед тем единственным, что видел он один.
Он отвернулся от окна и вернулся к столу. Всё шло как надо — само, без понуканий. Нейтралы склонялись к нему, англичане боялись его, немцы тянули от безнадёжности, японцы давили на немцев. Каждый вёл свою линию, выгадывал своё — и все вместе, не ведая того, выгадывали ему то единственное, что ему было нужно. Время.
Он придвинул следующую папку. Война наверху шла своим бесшумным чередом, и в ней, как и в той, что внизу, всё пока складывалось в его пользу.
Глава 35
Срок
Курчатов пришёл с докладом под вечер, и Волков по одному его лицу понял, что доклад будет из тех, что меняют не положение дел, а самый их ход.
Он научился читать этого человека за годы их работы. Курчатов не умел скрывать главного — борода и усталость прятали многое, но не глаза, а глаза сегодня горели тем особым, сдержанным огнём, какой бывает у человека, принёсшего весть, в которую ему самому ещё страшно поверить. Он сел, разложил бумаги, которых Волков всё равно не стал бы читать, и Волков остановил его прежде, чем тот начал.
— Игорь Васильевич. Условимся сразу, как всегда. Мне не нужна ваша наука — я в ней не понимаю и притворяться не стану. Мне нужно одно слово. Срок. Когда. Вот про когда и говорите. Про то, как, рассказывайте тем, кто способен разобрать формулы. Я решаю не по формулам. Я решаю по сроку.
Курчатов усмехнулся в бороду. Он знал эту манеру и, кажется, ценил её — она избавляла от мучительной необходимости переводить непереводимое для того, кто всё равно примет решение не по существу, а по дате.
— Хорошо, товарищ Сталин. Про срок. — Он собрался, и видно было, что подходит к тому, ради чего пришёл. — В мае, когда всё только пошло, я называл вам сорок пятый год, сорок шестой. Я был осторожен. В нашем деле обещать легко, отвечать тяжело, и я никогда не называю срок, в котором не уверен.