Волков остался один.
Придвинув к себе лист, он обмакнул перо и записал одно слово — «Незваль», и под ним другое, короче и тяжелее всего, что было сказано в этой комнате: «не дать закрыть». Потом, подумав, поставил рядом дату — ту, мартовскую, которой ещё не было ни на одной бумаге в стране, но которая уже существовала в его памяти как трещина, которую надо успеть заделать прежде, чем по ней пойдёт разлом.
За окном мело. До конца сорок четвёртого оставался год с небольшим, и теперь у этого года было не только изделие, но и тень крыльев, на которых его предстояло донести.
Глава 37
Воскресить мертвого
Незваль был не похож на Туполева ничем. Туполев входил в кабинет как хозяин в чужую, но интересную комнату. Незваль вошёл как человек, которого вызвали с завода, оторвав от станка, и который всю дорогу до Москвы гадал, в чём провинился. Сухой, костлявый, с тёмными подглазьями человека, спящего по четыре часа, и руки у него были не конструкторские, белые, а рабочие — в застарелых пятнах, которые не отмываются, как ни три. Он остановился у порога и ждал.
— Проходите, Иосиф Фомич. Садитесь.
Незваль сел на самый край стула, прямой, готовый встать по первому слову. На колени положил тощую папку — не кожаную, как у Берии, а простую, картонную, с обтрёпанными углами, перевязанную бечёвкой. Заводская папка. В ней была вся его жизнь за последние годы, и нёс он её так, точно в ней лежал приговор.
— Ходят разговоры, что вашу машину собираются закрыть, — сказал Волков без предисловий.
И увидел, как Незваль дёрнулся. Не удивился — именно дёрнулся, как дёргается человек, услышавший вслух то, чего боялся про себя, но не смел произнести.
— Разговоры, — повторил он глухо, и плечи у него опустились. — Значит, и до вас дошло, товарищ Сталин. А я-то надеялся, это пока только в наркомате шепчут, по углам. Приказа ведь ещё нет, ни бумаги… Думал, успею довести машину прежде, чем решат.
Он замолчал. Волков смотрел на него спокойно и не сказал того, что мог бы сказать только себе: что бумаги и вправду ещё нет, что её напишут в первых числах марта, и что знает он это не из доносов и не из разговоров в наркомате, а оттуда, откуда не доносят, — потому что однажды уже видел, как эту машину вычеркнули росчерком, разумным, обоснованным и непоправимым.
— Это неважно, откуда, — сказал он. — Важно, что закрытия не будет. Я вызвал вас, чтобы сказать это первым, до всяких разговоров в наркомате. И чтобы вы рассказали мне, что нужно вашей машине, чтобы она не умерла, а полетела. По-настоящему. С грузом, ради которого её стоит держать живой.
Незваль молчал. Что-то в нём происходило — медленно, как оттаивает промёрзшее. Человек, готовившийся защищаться, оправдываться, хоронить дело своей жизни, вдруг услышал, что дело будут не хоронить, а воскрешать. И не сразу поверил.
— Что ей нужно, — повторил он наконец тихо, и развязал бечёвку на папке, и руки у него при этом чуть подрагивали. — Ей нужно немного, товарищ Сталин. Ей нужно то, чего ей не давали все эти годы. Моторы.
— Моторы.
— Моторы, — сказал Незваль, и теперь в его голосе появилась твёрдость человека, наступившего на больное. — Её всю жизнь губили моторами. Понимаете, машина-то хорошая. Планер хороший, крыло петляковское, прочное, она и высоту берёт, и груз. Но ей с самого начала навязали дизель. Авиационный дизель — М-тридцать, М-сорок. На бумаге красиво: дальность, экономичность. А в воздухе…
Он махнул рукой, и в этом жесте была вся история.
— А в воздухе он встаёт, — сказал он жёстко. — Без причины. На взлёте, на высоте, под нагрузкой — когда хочет. Я хоронил экипажи из-за этих дизелей, товарищ Сталин. Когда эти машины впервые послали на дальнюю цель, в глубокий тыл, — одна на взлёте, на полной заправке, с бомбами, потеряла моторы и упала тут же, своя, на своём аэродроме, у всех на глазах. А ещё несколько в ту ночь сели где попало, на вынужденную, по всему маршруту, потому что моторы не дотянули. Из тех, что ушли, вернулись не все. — Он не договорил, поморщился. — Это был не вылет. Это был разгром, который мы сами себе устроили. Дизелем.
Волков слушал и не перебивал. Он знал эту ночь. Он помнил её цифры лучше, чем хотел бы.
— И что, нет другого мотора? — спросил он, хотя знал ответ. Он спрашивал не чтобы узнать — чтобы Незваль сам произнёс то, что Волкову надо было услышать из его уст, а не подсказать.