Я смотрела строго в стену. Стена была отличная. Кафельная. С нейтральным узором.
— Тебе платят за вид? Я думала, за голы.
— Голы в прошлом, Соболева. Теперь платят именно за вид. Спасибо таким, как ты, кстати, — добавил он легко, без яда, и это было хуже яда. — После определённых статей человеку приходится продавать то, что осталось.
Я открыла рот. Закрыла. Это был, между прочим, очень нечестный приём — говорить такие вещи мимоходом, вытирая голову, чтобы я не успела понять, шутка это или нет.
— Двадцать две минуты — это всё равно бесчеловечно, — сказала я наконец, потому что отступать на готовых позициях легче.
— Граница, — напомнил он, кивнув в сторону спальни, где всё ещё высился наш подушечный вал. — Работает в обе стороны. Ванная — моя демилитаризованная зона. Хочешь — выстрой свою.
— Из чего? Из зубных щёток?
— Прояви фантазию. Ты же у нас попридумыванию.
Он ушёл одеваться, насвистывая, а я ещё минуту стояла, разговаривая с кафелем, и думала о том, что ненависть — штука энергозатратная, а у меня её, кажется, потихоньку начинает не хватать на полный рабочий день.
К вечеру дом стягивался к бассейну — единственному месту, где разрешалось ничего не изображать, кроме отдыха. Что, разумеется, изображалось особенно усердно: тут отдыхали так, что к концу дня все валились без сил.
Снежана возлежала в шезлонге в самом центре композиции и держала двор. Гарик подносил ей напитки и комплименты; она принимала и то и другое как должное, едва кивая, — королева, которой не повезло с веком и подданными.
— А вы с Максом, — пропела она, когда я проходила мимо, — такиенеожиданные. Кто бы мог подумать. Серьёзная такая девочка, в закрытом купальнике, — и наша звезда. — Она улыбнулась, демонстрируя безупречные зубы и небезупречные намерения. — Это надолго, как считаешь? Просто… ну, не очень вы смотритесь. Он — это он. А ты — ты.
— Понятия не имею, — честно ответила я. — Я плохо предсказываю чужие чувства. В отличие от тебя — ты, я смотрю, уже всё посчитала.
Снежана моргнула. Гарик на всякий случай тоже моргнул, хотя к нему вопросов не было.
— Держи. — Рядом возник Денис с двумя бокалами и протянул один мне. Возник он вовремя и красиво, как умеют только люди, заранее продумавшие мизансцену. — Ты весь день на ногах. Подумал, пригодится.
Вот это уже было опасно.
Денис вблизи оказался ещё правильнее, чем издали: внимательный, тёплый, гладкий, без единой трещинки, через которую можно было бы заглянуть и понять, что у него там внутри.
Я в идеальных мужчин не верю — по работе слишком часто видела, что у них обычно стоит в подвале. Но бокал взяла. Невежливо отказываться от улик.
— Спасибо.
— Если что — я в соседнем домике, — улыбнулся он, и улыбка была ровно настолько тёплой, насколько надо, ни градусом больше. — Заходи. Если станет… невыносимо.
И тут над моим плечом выросла тень. Знакомая. Возмутительно широкая.
— Не станет, — сказал Макс, опуская ладонь мне на поясницу — лениво, по-хозяйски, абсолютно для камер. И всё же я почувствовала каждый палец в отдельности, будто их пронумеровали и представили лично. — Правда, дорогая?
— Абсолютно, дорогой, — пропела я, не дрогнув. У меня тоже, между прочим, имеется лицо для кадра, и оно у меня хорошее.
Денис улыбнулся, кивнул нам обоим с одинаковой безупречной теплотой и уплыл — спасать котят в другую часть бассейна. Я повернулась к Максу, не снимая с лица влюблённого выражения.
— Ревнуешь? — тихо спросила я. Просто чтобы посмотреть, что будет. Исследовательский интерес.
— Слежу за реквизитом, — так же тихо ответил он, и улыбка для камер не сдвинулась ни на миллиметр. — Ты — мой пропуск в финал. Не хочу, чтобы тебя умыкнул человек, который носит бокалы с таким видом, будто спасает их от пожара.
— То есть это не ревность.
— Этологистика.
— Конечно, — сказала я. — Так и запишем. «Логистика». В кавычках.
Что-то дрогнуло у него в челюсти — та самая маленькая мышца, которую я уже начинала нежно любить отдельной любовью. Она врала куда хуже, чем он. И каждый раз сдавала его с потрохами.
— Убери руку, — сказала я сладко, всё так же в кадре.
— Не могу, — ответил он сладко. — Нас снимают. Логистика.
Рука осталась. Я, к собственному отвращению, не очень-то возражала.
Ночью аквариум затихал. Камеры не спали, но хотя бы делали вид — переходили в «ночной режим» и снимали всё в зелёном, как в кино про десантников и про людей, которым не спится по уважительным причинам.
— Не спишь, — сказала я в темноту. На этот раз — я.