— Думаю, — отозвался Макс из-за вала.
— О чём думает звезда перед сном? О подписчиках? О том, какой ракурс выгоднее?
— О том, что ты сегодня весь день что-то записывала в телефон, — сказал он. Пауза. — Это про шоу. Не про меня. Мы договаривались.
— Про шоу, — подтвердила я. И, неожиданно для себя самой, добавила: — В основном.
Тишина за подушечным валом стала другой. Внимательной. Будто кто-то по ту сторону приподнялся на локте.
— Что значит «в основном»?
— Ничего не значит. Спи.
Он не стал давить. Не вцепился, не устроил допрос с пристрастием, не вытянул из «в основном» всё до последней капли, как сделал бы любой нормальный человек, почуявший слабину. Он просто помолчал. И вот это — что не стал — почему-то добило меня сильнее любого допроса.
Человек из моей колонки выжал бы из «в основном» максимум, желательно с выгодой для себя. Человек из моей колонки вообще был картонным — плоским, удобным, из тех, кого не жалко резать на абзацы. Я сама его таким нарисовала. Это было профессионально. И, как выяснялось теперь, в темноте, не очень честно.
— Спасибо за круассан, — сказала я в зелёный потолок. Сама не знаю зачем. Видимо, темнота действительно меняет правила.
— Он был подгоревший, — отозвался Макс не сразу.
— Я заметила. Поэтому и спасибо.
Голос его в темноте звучал ниже и без обычной отрепетированной лёгкости.
— Я тебе отдал тот, что лучше, а подгоревший съел сам. Это, Соболева, запомни на будущее. Пригодится, когда будешь писать обо мне в следующий раз.
Я лежала и смотрела в зелёный потолок очень долго.
Записать это в репортаж было нельзя. «Объект отдал корреспонденту лучший круассан» — это не вскрытие индустрии, это рецепт катастрофы. Это вообще никуда нельзя было записать.
Но я почему-то знала, что запомню и так. Без блокнота.
И это пугало меня больше всех камер этого аквариума, вместе взятых.
К концу недели дом ощутимо залихорадило.
Завтра — первое голосование. Завтра кого-то выловят сачком.
Пары, что всю неделю смотрели в разные стороны, вдруг вцепились друг в друга с отчаянием утопающих, которым только что объяснили, что берег — платный.
Очкарик с напарницей наконец сошлись на единой версии знакомства — застрявший лифт, — но было поздно: лифт, как и они, никуда не ехал и ехать не собирался.
«Семейная» пара, кажется, всерьёз обсуждала, кому достанется общий чемодан после развода, которого ещё не было.
Снежана отрабатывала перед зеркалом три вида слёз: благородные, отчаянные и «я-сильная-но-мне-больно».
А я, гроза постановочной романтики, автор десяти язвительных колонок, поймала себя на мысли, от которой стало по-настоящему неуютно.
Я не хотела уезжать.
Ради репортажа, разумеется.
Мне нужен материал, мне нужен финал, мне нужна развязка, без которой статья — не статья, а полуфабрикат. Исключительно профессиональный, холодный, расчётливый интерес.
Я повторила это про себя трижды, как заклинание.
На третий раз даже почти поверила.
Почти.
Глава 6: Сачок
Вечер вылета в «Паре по расчёту» обставляли так, будто решалась не судьба полутора десятков случайных пар, а как минимум вопрос престолонаследия.
К сумеркам студию перестроили. Сердце из лампочек притушили до тревожного багрового — видимо, чтобы зритель сразу понял: сегодня будет не нежно, сегодня будетдраматично.
Под потолком повисла новая конструкция, в которой я с первого взгляда опознала «детектор совместимости» в его парадной версии: панель размером с холодильник, утыканная огоньками, со шкалой от нуля до ста и стрелкой, которая, готова была поставить весь гонорар, управлялась не наукой, а человеком за пультом по инструкции «нагнетай».
Нас, участников, согнали в гримёрку — приводить лица в состояние «мне страшно, но я держусь».
У большинства получалось без грима.
Я сидела в кресле, пока Алина-редактор нервно сверялась с планшетом, и наблюдала, как дом перед казнью делится на сорта.
Снежана отрабатывала перед зеркалом слёзы. Получалось, надо признать, профессионально — на «отчаянных» даже я почти прониклась, пока не вспомнила, что вижу репетицию.
Очкарик с напарницей сидели рядышком и в последний раз пытались выучить, где же они всё-таки познакомились. Лифт, кафе, библиотека и стеллаж кулинарной поэзии вели за их сердца ожесточённую борьбу, и ни один не побеждал.
«Семейная» пара — те двое, что знакомы трое суток и уже как восемнадцать лет в браке, — сидели в демонстративном молчании, отвернувшись друг от друга, и это молчание было таким насыщенным, что хоть закадровый текст пиши.