— Я тебя ненавижу, — сообщила я с чувством.
— Знаю, — согласился он. — Это, кстати, единственное, в чём мы пока совпали честно. Девяносто один процент ненависти. Прибор не соврал.
Я схватила подушку и запустила в него. Он поймал её одной рукой, не переставая улыбаться. Спортсмен, чтоб его.
Ночью, когда камеры перешли в зелёный режим, а Макс по ту сторону вала наконец заткнулся и уснул (или сделал вид, в чём я уже разбиралась плохо), я достала телефон и открыла заметки.
Репортаж. Тот самый. Материал года.
Я перечитала последние записи и поняла масштаб катастрофы.
«Манипуляция зрителем через монтаж» — две строчки. «Постановочная природа „детектора"» — полторы.
«Как Максим заслонил меня в темноте, не думая, и почему я до сих пор это чувствую спиной» — полторы страницы.
Я смотрела на эти полторы страницы и думала очень профессиональную мысль: «Соболева, ты пишешь не разоблачение. Ты пишешь признание. И если кто-нибудь это прочтёт — конец не шоу, а тебе».
Я не удалила и эти полторы страницы.
У меня, видимо, появилась новая вредная привычка. Дороже курения.
Вечер вылета прошёл для нас в режиме зрителей — иммунитет освобождал от страха и оставлял чистое, незамутнённое злорадство, которое я, как профессионал, очень ценю.
Две пары заблаговременно покинули проект еще во время квеста.
Детектор поработал по оставшимся. Сводка вышла короткой, но ёмкой.
Проводили пару, у которых детектор показал такую ровную линию, что медик на всякий случай проверил, не отошли ли они в мир иной от скуки.
Итак. Двенадцать стало девятью.
Снежана с Гариком остались — Снежана успела по дороге к детектору пустить слезу и сообщить, что «бьётся за свою любовь», хотя единственное, за что она билась, — это за крупный план.
Сработало. Страна голосует сердцем, а сердце, как известно, орган доверчивый.
Уходя со сцены, Снежана поравнялась со мной.
— Наслаждайся иммунитетом, — шепнула она, не сбавляя сияющей улыбки. — Он же на одну неделю. А я — надолго.
— Буду наслаждаться, — заверила я. — С дивана. Со злорадством. Ты в курсе, у меня хобби.
— Внимание, девять пар! — Артур возник в финале вечера, свежий, как будто и не он только что хоронил троих. — Вы прошли страх. Теперь вас ждёт… нежность. Илистрасть.
За его спиной зажглась новая декорация: паркет, зеркала, мягкий золотой свет. Танцевальный зал.
— На следующей неделе — парный танец! — провозгласил он. — Вы будете двигаться как одно целое. Близко. Очень близко. И поверьте: камера видит, когда между партнёрами есть… химия.
Зал зааплодировал. Снежана плотоядно посмотрела на Макса. Макс — почему-то на меня.
А я стояла и понимала простую, неприятную, абсолютно физическую вещь.
В темноте я хотя бы могла врать, что это сквозняк.
На паркете, в золотом свете, прижатая к нему по всем правилам танца, — мне врать будетнечем.
«Чудно, — подумала я в третий раз за это шоу. — Просто чудно».
Глава 10: Антоним страсти
Танго придумали, по-моему, специально, чтобы мучить людей, которые друг друга не выносят.
Я поняла это в первую же минуту, когда в зал с зеркалами и предательски гладким паркетом вошёл маэстро Эдгар — невысокий человек с осанкой колонны и трагизмом, которого хватило бы на три оперы.
Его выписали откуда-то из мира, где люди всерьёз произносят слово «искусство» без кавычек.
Он окинул девять наших пар взглядом полководца, осматривающего рекрутов, и сразу всё про нас понял.
— Танго, — объявил он, и пауза после этого слова длилась так, что я успела пожалеть о решении вообще родиться, — это не танец. Это вертикальное выражение горизонтального желания. Это допрос. Телами. Без слов. — Он прошёлся вдоль шеренги. — К концу недели каждая пара станцует мнестрасть. Или сойдёт с паркета. У страсти, друзья мои, нет иммунитета.
«Чудно, — подумала я. — Допрос телами. Как раз то, чего мне сегодня не хватало для полного счастья».
Сначала маэстро мучил всех скопом.
Снежана взялась за дело с энтузиазмом женщины, которая перепутала танго со съёмкой для рекламы духов.
Она выгибалась, стреляла глазами и заламывала Гарика так, будто он не партнёр, а штатив.
Гарик честно пытался не уронить ни её, ни себя. Получалось у него примерно одно из двух.
— Девушка! — страдал Эдгар. — Это страсть, а не охота на крупную дичь! Меньше зубов!