Денис с Алёной танцевали технически безупречно и абсолютно мёртво — как будто два очень вежливых робота исполняют инструкцию «изобразите близость, пункт 4.2».
Эдгар на них даже не кричал. Эдгар на них тихо горевал, что куда страшнее.
А потом он дошёл до нас.
Мы с Максом встали в позицию — то есть он положил руку мне на спину, я положила руку ему на плечо, и мы замерли на расстоянии, на котором обычно стоят люди в очереди к стоматологу: близко, но исключительновынужденно.
Эдгар смотрел на нас долго. Скорбно. Как на закрытый гроб.
— Это, — наконец произнёс он, — антоним страсти.
— Спасибо, — сказала я. — Мы старались.
— Вы держите друг друга так, будто делите один зонт. Из вежливости. Под дождём, который вам обоим, в общем-то, безразличен. — Он обошёл нас по кругу. — Между вами должно искрить. А между вами — протокол. Накладная. Акт приёма-передачи.
— Маэстро, — вкрадчиво начал Макс, и я почувствовала, как его ладонь чуть напряглась у меня на спине, — а если между партнёрами не искра, а, скажем так, сложная история?
— Тогда, — Эдгар поднял палец, и глаза его впервые за утро зажглись, — это лучшее танго на свете. Танго — это не любовь, юноша. Танго — это «я тебя ненавижу и не могу отпустить». Это война, в которой оба проигрывают и оба не хотят, чтобы она кончалась. — Он посмотрел на нас с внезапной надеждой. — У вас ведь есть война?
Мы с Максом переглянулись.
— Есть, — сказали мыхором.
Впервые за всё утро Эдгар улыбнулся.
— Прекрасно, — выдохнул он, как врач, нащупавший пульс там, где уже не надеялся. — Прекрасно. Тогда не играйте страсть. Деритесь. Только под музыку. Остальное тело сделает само. — Он хлопнул в ладоши. — Дальше готовитесь сами. Зал ваш до вечера. Желательно — без жертв.
Без жертв не обошлось.
Первой жертвой пало моё чувство собственного достоинства.
— Веди, — буркнула я, когда мы остались в зале одни — то есть с нами, камерами и нашей знаменитой войной.
— Я и веду.
— Ты тащишь. Это разные вещи.
— Я тащу, потому что ты упираешься, как коза на верёвке.
— Я не упираюсь. Я сохраняю остатки контроля над ситуацией.
— Вот именно. — Он остановился, отпустил меня и посмотрел сверху вниз тем своим фирменным взглядом, от которого у нормальных женщин подгибается всё, а у меня — только терпение. — В этом вся проблема, Соболева. Ты всё время пытаешься вести. Везде. В разговоре, в кадре, в собственной голове. А в танго ведущий один. И сегодня, — он снова шагнул ко мне, — это, к твоему великому несчастью, я.
— Какая удача для тебя, — сказала я. — Хоть где-то.
— Расслабь плечи.
— Они расслаблены.
— Они у тебя на уровне ушей. Ты сейчас не танцуешь, ты обороняешь крепость.
Он зашёл сзади — близко, слишком близко — и положил ладони мне на плечи. Тёплые. Тяжёлые. И медленно, без нажима, потянул вниз. Плечи, предательницы, послушались мгновенно — его, не меня.
— Вот, — сказал он тихо, у самого моего виска. — Видишь. Можешь не воевать. Иногда.
Я не ответила.
Потому что отвечать было нечем — весь мой словарный запас в этот момент эвакуировался куда-то в район того самого низа живота, про который я обещала себе больше не вспоминать.
А потом мы наконец стали танцевать.
И вот тут случилось то, чего так ждал Эдгар и так боялась я.
Мы перестали играть.
Мы просто продолжили нашу войну — ту же самую, что вели с первого дня, — но под музыку, телами, без слов.
Я наступала — он отбивал. Он притягивал — я выгибалась прочь, ровно настолько, чтобы он притянул сильнее.
Каждый шаг был подколкой. Каждый разворот — «последнее слово». Мы не изображали страсть.
Мыспорили. Просто очень, очень близко.
И в какой-то момент музыка свела нас в финальную фигуру: он притянул меня за поясницу, резко, рывком, я откинулась назад на его руке — и замерла, потому что лицо его оказалось в сантиметрах от моего, его дыхание мешалось с моим, а в глазах не было ни капли той отрепетированной лёгкости.
Только тёмное, тяжёлое, очень честное.
Музыка кончилась.
Мы — нет.
Он держал меня в этом откидывании, и я держалась за него, и ни один из нас не выпрямился. Его взгляд упал на мой рот. Знакомая траектория. Та же, что в темноте. Только теперь — на свету. Без актёра с шокером. Без оправданий про сквозняк.
«Вот оно, — мелькнуло у меня. — Сейчас. И я не отстранюсь. Опять».
Он наклонился...
— Ой! Извините! — пропел голос Алины, и дверь распахнулась так не вовремя, как умеют только редакторы реалити. — Я не помешала? Маэстро просил передать порядок выступлений! Вы — последние! Гвоздь программы!