Аккордеон взял последнюю ноту и умолк.
Мы — нет.
В этот раз не было ни Алины, ни шокера, ни оправданий.
Только его тёмный, честный взгляд, рука, державшая меня над пропастью паркета, и те сантиметры, которые на репетиции нам так и не дали закрыть.
— На свету, — выдохнул он чуть слышно. — Тысама пришла.
Ипоцеловал меня.
Губы накрыли мои жадно, почти грубо — будто он сорвался с цепи.
Я почувствовала его зубы, его язык сразу же ворвался мне в рот, и мы начали не целоваться, а поедать друг друга.
Он рычал тихо, почти в меня, и прижимал меня к себе так, что я ощутила, насколько он уже твёрдый — твёрдый и прижатый прямо к моему животу.
Я схватилась за его плечи, ногти впились в ткань, и ответила тем же: глубоко, мокро, с языком, с зубами, с той самой войной, которая теперь шла у меня во рту.
Он облизал мою верхнюю губу, потом резко всосал нижнюю и чуть прикусил — я застонала ему в рот, тихо, стыдно, но уже не могла остановиться.
Его рука на моей пояснице скользнула ниже, сжала ягодицу прямо через платье, и он прижал меня ещё сильнее, будто хотел, чтобы я почувствовала, как сильно он меня хочет.
Я сама толкнулась бёдрами вперёд, и между нами не осталось даже намёка на воздух.
Где-то далеко взорвался зал. Я не слышала. Я была занята — языком, губами, его твёрдым членом, прижатым ко мне, своим собственным стоном, который вырвался, когда он прикусил меня снова.
Когда он наконец оторвался, медленно, неохотно, выпрямляя меня, я открыла глаза. Его лицо было совсем близко.
Без улыбки. Без ямочки. Просто тёмное, мокрое, голодное.
— Вот это, — выдохнул он хрипло, — было не картинка.
У меня не нашлось, что возразить.
Звук вернулся не сразу.
А когда вернулся — часть зала визжала, часть давилась, кто-то явно уронил телефон.
Артур стоял с микрофоном наперевес и не знал, куда деть сначала глаза, потом руки, а потом и сам микрофон.
Эдгар плакал.
Не фигурально — настоящими слезами, прижав ладонь к груди, как человек, доживший до второго пришествия танго.
— Вот! — рыдал он, тыча в нас пальцем перед всей студией. — Вот это! Война! Я же говорил! Ненависть, которая не может себя отпустить! Гениально! Снимите кто-нибудь это с меня, я не выдержу такой красоты!
Детектор над сценой, к которому нас даже не подвели, сам собой мигнул и выбил какое-то неприлично высокое число. Артур потерял дар речи, потом обрёл, потом потерял снова.
А я стояла посреди золотого круга, с колотящимся сердцем и губами, которые всё ещё помнили чужие, и понимала ровно одну вещь.
Граница пала. Подушечный вал, который я возводила две недели — из реквизита, из иронии, из слова «картинка», — рассыпался на глазах у всей страны, в прямом эфире, под аккордеон.
Сбоку, на краю золотого света, стояла Снежана.
Она не аплодировала. Она смотрела на меня так, как смотрят на конкурента, которого только что недооценили, — холодно, внимательно, прикидывая. И когда наши взгляды встретились, она очень медленно, очень красиво улыбнулась.
Так улыбаются не проигравшие.
Так улыбаются те, кто только что решил сменить тактику.
Но об этом я подумаю завтра.
Сегодня у меня были дела поважнее: например, заново учиться дышать рядом с человеком, которого я по плану должна была разоблачить, а на деле — только что поцеловала перед всей страной так, что у режиссёра, кажется, сел пульт.
«Чудно, — подумала я. — Простокатастрофически чудно».
Глава 12: Народное достояние
Наутро после поцелуя, перевернувшего страну, я проснулась с одной чёткой стратегией: вести себя так, будто ничего не было.
Стратегия продержалась ровно до момента, когда я открыла глаза и увидела, что подушечный вал — мой великий рубеж обороны, моя демилитаризованная зона — лежит разрушенный.
Подушки валялись по всей кровати, как после бомбёжки.
А на той стороне, подперев голову рукой, лежал Макс и смотрел на меня с выражением кота, который не просто съел канарейку, а ещё и выложил об этом сторис.
— Доброе утро, — сказал он.
— Не разговаривай со мной, — сказала я.
— Я ещё ничего не сказал.
— Ты сказал «доброе утро». С интонацией. Я журналист, я слышу интонации. Это была не «доброе утро», это была «помнишь, что вчера было».
— А что вчера было? — невинно спросил он, и ямочка проступила во всей своей наглой красе.
— Ничего не было.
— Страна другого мнения. — Он потянулся за телефоном, нам их выдавали на час «для связи с близкими» (читай: для проверки, как нас полюбили). — Хочешь сводку? «Танго года». «Поцелуй, который мы заслужили». Какой-то паблик уже сделал нарезку под замедленную музыку. Полтора миллиона просмотров до завтрака.