— Это монтаж, — отрезала я, садясь и подгребая к себе одеяло с достоинством полководца, отступающего на заранее подготовленные позиции. — Я же объясняла. Свет, музыка, ракурс. Из любых двух людей можно собрать видимость…
— Соболева. — Он сел тоже, и кровать предательски накренила меня в его сторону. — Там не было монтажа. Там была ты. С моим языком во рту. По собственному, замечу, желанию.
— Это танго, — сказала я с ледяным спокойствием человека, у которого внутри всё горит. — Танго требует драматичного финала. Это художественная необходимость.
— Ага. — Он кивнул серьёзно. — А когда ты застонала — это тоже была художественная необходимость?
Я запустила в него подушкой.
Он поймал. Спортсмен. Я начинала ненавидеть его рефлексы отдельной, выдержанной ненавистью.
В исповедальне меня ждала засада.
— Расскажи нам про вчерашний поцелуй, — промурлыкал ленивый голос из динамика, и я прямо услышала, как редактор смены потирает руки.
Я посмотрела в объектив и включила лицо профессионала.
— Это был запланированный элемент хореографии, — сказала я. — Маэстро Эдгар поставил финальную фигуру с акцентом на эмоциональную кульминацию. Мы её исполнили. Технически чисто.
Пауза в динамике.
— Вероника, — сказал голос почти ласково. — У нас восемь камер. С четырёх ракурсов видно, как ты вцепилась в него, будто тонешь.
— Метод погружения, — не моргнув, ответила я. — Я серьёзно отношусь к роли.
— А стон?
— Я подвернула ногу.
Голос вздохнул так, как вздыхают над безнадёжным, но любимым пациентом.
— Знаешь, в чём твоя беда? — сказал он почти по-человечески. — Ты единственная во всём доме, кто после такого поцелуя пытается доказать, что его не было. Все остальные на твоём месте уже продавали бы права на свадьбу.
— Я не все, — сказала я.
— Это, — согласился голос, — мы заметили. Страна, кстати, тоже. Иди. Ты сегодня в эфире — гвоздь.
Опять гвоздь. Я начинала чувствовать себя расходником в строительном магазине.
В доме я мгновенно поняла, что значит «проснуться знаменитой».
На меня смотрели. Все.
Девушки — с новым, оценивающим интересом, будто я ночью превратилась из мебели в конкурентку.
Парни — с уважением человека, при котором кто-то поднял рекордный вес.
Денис поймал меня у кофемашины, улыбнулся — но улыбка была чуть более вымученной, чем обычно, на пару градусов ниже температуры спасения котят.
— Красивое было танго, — сказал он.
— Спасибо.
— Я, признаться, надеялся… — Он не договорил, пожал плечами, и в этом пожатии было больше достоинства, чем во всех его прежних идеальных улыбках. — Ну. Видимо, не мой формат.
И ушёл.
А я стояла с чашкой и думала, что вот сейчас, кажется, выбыл ещё один участник — только не из шоу, а из моей головы, где я честно держала его про запас как «безопасный вариант».
Безопасных вариантов больше не было.
Был один очень небезопасный, и он сейчас на той стороне дома пил протеиновый коктейль и наверняка опять улыбался.
Снежана подошла ко мне сама. И вот это уже было по-настоящему тревожно.
Потому что вчерашняя Снежана подошла бы с когтями.
А сегодняшняя подошла с улыбкой — тёплой, мягкой, отрепетированной до состояния «лучшая подруга».
Тактика сменилась.
Хищник, не сумевший взять добычу нахрапом, сел в засаду.
— Ника, — пропела она, беря меня под локоть, как закадычную. — Вы были вчера просто огонь. Я аж прослезилась. Серьёзно.
— Спасибо, Снежан. — Я насторожилась всем, чем можно насторожиться.
— Слушай, я всё хотела спросить. — Она понизила голос до доверительного. — А ты вообще кто? Ну, в жизни. Чем занимаешься? А то все рассказывают — модель, блогер, тренер… А ты как будто… — она склонила голову, разглядывая меня, — наблюдаешь. Всё время. Как будто записываешь.
Холодок прошёл у меня по спине. Я узнала этот приём. Я сама его использую.
Это называется «закинуть удочку и смотреть, кто дёрнется».
— Работаю с текстами, — сказала я ровно. Полуправда — лучшая ложь, первое правило профессии. — Скучно. Бумажки.
— С текстами. — Снежана улыбнулась шире. — Надо же. А я подумала, может, ты из этих. Из журналистов. Уж больно у тебя глаз… — она пошевелила пальцами, подбирая слово, — оценивающий.
— Это от недосыпа, — сказала я. — Сплю плохо. Сосед храпит.