— Я не храплю, — донеслось с дивана, где Макс, оказывается, всё слышал.
— Храпишь. Как трактор на холостых.
— Запиши это в свой репортаж, — лениво посоветовал он, и я чуть не уронила чашку, потому что слово «репортаж» в этом доме знали только двое: я и он.
Он сказал это нарочно. Поддел. Проверил, дёрнусь ли.
Я не дёрнулась. Школа.
Но Снежана дёрнулась — внутренне, я видела. Она зацепила слово, повертела его в своей хорошенькой голове и аккуратно отложила в копилку. На потом.
— Какой у вас милый быт, — пропела она, отступая. — Берегите друг друга.
И ушла, покачивая бёдрами, — но по дороге притормозила возле Макса, наклонилась, что-то шепнула ему на ухо и провела пальчиком по его плечу.
Демонстративно. Для меня.
Я отвернулась к кофемашине с видом женщины, которой совершенно, абсолютно всё равно.
Кофемашина, зараза, выбрала именно этот момент, чтобы зашипеть и обдать меня паром.
Даже техника видела менянасквозь.
Ночью я открыла заметки и в последний раз попыталась написать репортаж.
Настоящий.
Тот, ради которого приехала.
«Реалити-шоу — это машина по производству поддельных чувств», — напечатала я.
Посмотрела на строчку. Удалила.
Потому что машина по производству поддельных чувств не должна давать на выходе настоящие.
А она дала.
Я была живым доказательством сбоя в системе — и не знала, как написать разоблачение фабрики, на которой со мной случилось то единственное, что подделать нельзя.
«Реалити-шоу, — начала я снова, — это…»
Курсор моргал. Я смотрела на него минут пять.
«…это место, где я, кажется, влипла», — дописала я наконец.
Честно.
И тут же удалила — потому что это было слишком честно даже для заметок, которые никто, кроме меня, не читает.
Хотя нет. Один человек в этом доме знал про репортаж. И сегодня вслух напомнил, что знает.
Я покосилась на тёмный силуэт за остатками подушечного вала.
«Спишь?» — хотела спросить я.
Не спросила. Некоторые вопросы опаснее задавать в темноте. Я это уже проходила. Дважды.
Вечер вылета прошёл без нас в зоне риска — что, учитывая полтора миллиона просмотров нашего танго, было предсказуемо.
Страна полюбила нас вчерашней ночью и сегодня голосовала сердцем, а не головой.
Иммунитета у нас не было, но была кое-что понадёжнее иммунитета: народная любовь, штука куда более ослепляющая, чем любой детектор.
Сводка вышла короткой.
Ушла пара, которая на танго станцевала что-то среднее между вальсом и производственной гимнастикой.
Ушли ещё одни — те, что весь танец проспорили шёпотом, кто кого ведёт, и в итоге не вёл никто, и оба пришли к финишу врозь, как и по жизни, видимо.
Девять сталосемью.
Снежана с Гариком, разумеется, остались.
Снежана на сцене держала Гарика за руку с нежностью, которой я за ней раньше не замечала, и смотрела в камеру глазами влюблённой лани.
Новая тактика.
Раньше она продавала страсть. Теперь — продавала чувство. Опаснее.
Я бы на месте Гарика начала пробовать еду на яд.
Уходя со сцены, она поравнялась со мной — как всегда, у неё это получалось будто случайно.
— «Работаю с текстами», — повторила она тихо, одними губами, с улыбкой. — Мило. Я проверю.
И уплыла, оставив меня с очень неприятным ощущением, что я только что недооценила противника.
А я этого не люблю.
Это, между прочим, профессиональный риск — недооценивать тех, кто смазливее тебя.
Я сама про это колонку писала.
— Внимание, семь пар! — Артур сиял в финале вечера, как начищенный самовар. — Вы прошли страх и страсть. На очереди — доверие. И поверьте, проверять мы его будем… с высоты.
За его спиной на экране вспыхнула картинка, от которой у половины зала вытянулись лица: какая-то конструкция, теряющаяся в небе, тросы, страховочные системы и два силуэта, пристёгнутых друг к другу.
— На следующей неделе вы будете в связке! — провозгласил Артур. — Буквально. Один не сделает ничего без другого. И всё это — на высоте, от которой, простите за каламбур, захватывает дух!
Зал загудел.
Снежана картинно прижала руку к груди.
Гарик побледнел — видимо, представил, как тащит наверх не только себя, но и весь свой медиаплан.
А я смотрела на тросы, на эти два пристёгнутых друг к другу силуэта, и понимала простую вещь.
Я боюсь высоты.
И единственный человек, к которому меня там пристегнут, — это тот, рядом с кем я и на ровной-то земле перестала чувствовать опору.