— Соболева. Нас снимали восемь камер. «Живых душ, которые узнают» — это вся страна плюс человек за пультом детектора, который вчера, кажется, впервые за сезон выкрутил стрелку честно.
Я застонала и спрятала лицо в одеяло.
— Вот, — удовлетворённо отметил Макс. — Этот звук я уже где-то слышал. Только вчера он означал нечтодиаметрально противоположное.
Выйти к завтраку и убедительно изобразить, что «ничего не было», оказалось задачей за гранью моих скромных актёрских возможностей.
А ведь две недели я блестяще играла нежную влюблённость к человеку, которого мечтала закатать под фундамент этой студии. Но это был детский утренник. Игратьравнодушие к человеку, под которым ты накануне трижды забыла алфавит, — вот это олимпийская дисциплина.
Я взяла кофе. Макс взял кофе. Наши руки потянулись к одной кружке, соприкоснулись — и я отдёрнула свою так резко, будто кружка оказалась под напряжением. Кофе плеснул через край. Три ближайшие девушки переглянулись с видом присяжных, которым только что предъявили орудие преступления.
— Спокойнее, — шепнул Макс, невозмутимо забирая кружку. Мою, между прочим. — Ты ведёшь себя так, будто между нами что-то было.
— Между наминичего не было.
— Вот и я о том. А ты шарахаешься от посуды. Подозрительно. — Он отпил. Из моей кружки. Глядя мне в глаза поверх ободка. — Вчера, кстати, у тебя с естественностью был полный порядок. Особенно ближе к финалу.
— Ещё слово, — сказала я сладко, — и я расскажу стране, как ты во сне обнимаешь подушку и зовёшь её «мам».
— Я не зову подушку «мам».
— А я не давала сольный концерт. Видишь, как славно врать вдвоём. Прямо семейный подряд.
Он засмеялся — громко, открыто, так, что обернулась половина кухни, — и я с ужасом поняла, что вид смеющегося Макса делает со мной примерно то же, что вчерашняя ночь: аккуратно вынимает у меня позвоночник и прячет туда, где мне его потом не найти.
В исповедальне меня поджидала засада.
— Расскажи нам про вчерашнюю ночь, — промурлыкал ленивый голос из динамика, и я физически ощутила, как редактор смены придвигается к микрофону и потирает ладошки.
Я включила лицо профессионала. Лицо у меня хорошее, тренированное — врёт убедительнее, чем я сама.
— Мы прекрасно пообщались, — сказала я. — Обсудили стратегию на следующее испытание. Оченьпродуктивно.
— Вероника. У вас в комнате четыре камеры.
— Ночной режим. Ничего не разобрать.
— Разобрать достаточно. А расслышать — тем более.
— Это телевизор, — не моргнув, сказала я. — Документальный канал. Дикая природа. Брачный сезон у каких-то крупных, очень голосистых млекопитающих.
Пауза в динамике. Долгая. Оценивающая.
— У вас в комнате нет телевизора, — сказал голос.
— Тем удивительнее, что было такгромко, — парировала я.
Голос помолчал. А потом сказал — почти с уважением:
— Знаешь, что меня в тебе восхищает? Ты врёшь мне прямо в камеру, с каменным лицом, и почти убедительно. Из тебя вышел бы или великий политик, или великий преступник. Иди. Ты сегодня в эфире — гвоздь.
Опять гвоздь. Я всё крепче подозревала, что в этой студии прохожу по ведомости как «крепёжные изделия».
Снежану я застала там, где меньше всего хотела её видеть, — вплотную к Максу.
Она перехватила его у окна, пока я отдувалась в исповедальне, и теперь стояла непозволительно близко, уложив идеальный пальчик ему на предплечье — на то самое, с татуировкой, которое я ещё вчера ночью… неважно.
— Максик, — мурлыкала она. — Ты сегодня на брифинге был такой собранный. Настоящий мужчина. Не то что некоторые, кто на вышке визжал на всю область.
«Некоторые» — это, разумеется, был изящный реверанс в мою сторону.
— Угу, — сказал Макс и убрал руку. Снежана терпеливо вернула пальчик на место.
— Я ведь по-дружески, — продолжила она, понизив голос ровно настолько, чтобы я гарантированно услышала. — Просто… когда всё это кончится — а оно кончится, Максик, — тебе будет нужнанастоящая. Не та, что рядом ради игры. Ты к ней приглядись. Она же вся — расчёт. Холодная. Всё время что-то прикидывает, взвешивает. Разве это любовь? Это работа.
И уплыла, оставив за собой шлейф духов и аккуратно подложенную под нас мину.
Я подошла.
— Что, спелись? — спросила я небрежно, хотя внутри всё неприятно подобралось.
— Она считает, ты холодная и расчётливая, — сообщил Макс, глядя ей вслед.
— А ты что считаешь?
— А я вчера трижды имел возможность убедиться, насколько ты холодная, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Готов оспорить в любом суде. С доказательствами.