Зал загудел.
Снежана позеленела примерно в цвет будущей воды и схватилась за волосы, как за единственное, что у неё в этой жизни осталось.
Гарик, наш поплавок, наоборот, заметно приободрился — впервые за вечер ему пообещали стихию, в которой он не утонет по техническим причинам.
А я ждала.
Ждала, что Макс, как обычно, наклонится к моему уху и выдаст что-нибудь невыносимое — про то, что подышит за меня, что глубина — его стихия, или ещё какую-нибудь наглость, от которой я привычно захочу егопридушить.
Он молчал.
Я покосилась на него.
Макс смотрел на экран — на эту синюю муть, уходящую вниз, — и впервые за всё шоу на его лице не было ни ямочки, ни усмешки, ни единой заготовки. Челюсть напряглась. Кадык дёрнулся. Один раз.
— Эй, — тихо сказала я, толкнув его локтем. — Ты чего притих? Обычно к этому моменту ты уже отпускаешь три остроты и одну угрозу.
— Берегу, — отозвался он, не отрывая взгляда от воды. Голос ровный. Слишком ровный. Я этот тон знала наизусть — сама им на вышке врала про «тон слоновая кость».
И вот тут я, гроза реалити, специалист по чтению чужих лиц, с удивлением поняла, что впервые за три недели чего-то про Максане знаю.
Что-то, что пряталось под всей этой наглостью. Что-то, связанное с тёмной, уходящей вниз водой.
«Чудно, — подумала я, переводя взгляд с напряжённого лица Макса на синюю муть экрана. — Просто глубоко, мокро и совершенно неожиданно чудно. Кажется, на этой неделе нырять придётся не только вводу».
Глава 16: Кто кого спасает
За три недели в этом аквариуме я успела выучить про Макса много нового.
Что он отдаёт лучший круассан и берёт подгоревший.
Что по утрам молчит, пока не выпьет кофе.
Что в темноте, на адреналине, на высоте сорока метров он спокоен, как удав на пенсии.
Что человек, которого я когда-то расписала «обаянием без задней мысли», прячет под этим обаянием куда больше, чем я готова была признать в печати.
Но того, что я узнала про него у бортика бассейна, не было ни в одном досье. Ни в моём. Ни в его.
Макс боялся воды.
Поняла я это не сразу. Сначала просто заметила, что он какой-тоне такой.
Нас привели к огромному крытому бассейну — тёмному, глубокому, с уходящими под воду конструкциями, между которыми, по замыслу продюсеров, мы должны были, задержав дыхание, отыскать и собрать на время всякую ерунду: ключи, замки, цифры от кода.
Вдвоём. На одном вдохе. Романтика по версии людей, которым за неё платят.
Все занервничали — нормально, по-человечески. Снежана при виде воды схватилась за волосы, как за тонущего ребёнка. Гарик помрачнел, прикидывая собственную плавучесть.
А Макс замолчал.
Просто замолчал. Никакой развязности, никаких подколок, никакого «дышать будешь через меня».
Он стоял, смотрел на тёмную гладь, и я, которая три недели изучала это лицо профессионально, увидела то, чего раньше не видела ни разу: он сглотнул. Один раз.
— Эй, — тихо сказала я, подходя. — Ты чего?
— Ничего. — Голос ровный. Слишком ровный. — Готовлюсь.
— Ты белый.
— Это освещение, — сказал он. — Тон «слоновая кость».
Я узнала собственную отмазку с вышки. И вот тут всё поняла.
Вытащить из Макса правду оказалось сложнее, чем из проворовавшегося чиновника. Но я, на минуточку, делаю это профессионально.
— Рассказывай, — сказала я, когда нам дали десять минут «освоиться» и я утянула его в дальний угол, подальше от петличек, под шум фильтров. — Что с водой?
— Ничего с водой. Вода как вода.
— Макс. Я видела, как ты шёл на двухметрового актёра с шокером. Я видела, как ты висел над пропастью и ещё успевал острить. А тут стоишь, будто перед тобой не бассейн, а очередь в налоговую первого апреля. Колись.
Он долго молчал. Смотрел на воду. А потом сказал — тихо, отрывисто, как человек, вынимающий занозу, давно вросшую в кожу:
— Мне было восемь. Озеро. Заплыл за буйки — герой. Свело ногу. Ушёл под воду. Никто секунд тридцать не замечал. — Он пожал плечами, будто это пустяк, но кадык опять дёрнулся. — С тех пор глубина и я… не дружим. Плавать я научился. Заставил себя. Но вот это, — он кивнул на тёмную толщу, — когда не видно дна и надо нырять… Это другое.
Я смотрела на него и понимала, что вижу то, чего не видел никто. Ни фанаты, ни Костя, ни пресса. Ни я — та, что год назад писала, будто внутри у него пусто.
Внутри у него было не пусто.