Но не сказала. Пусть человек верит.
Вера, как и тушь, — последнее, что покидает участницу реалити.
Дальше — больше. К обеду в доме работало уже два независимых тотализатора. Ставили на всё: кого с кем сведут, кто разрыдается первым, кто кого пошлёт в прямом эфире. Ко мне подошёл парень из дальней пары и предложил поставить на саму себя.
— Коэффициент хороший, — заговорщически сообщил он. — На тебя со Снежаной в одной паре дают пять к одному. Представляешь, какая мясорубка будет?
— Не сведут, — сказала я. — Мы обе девочки.
— А, точно. — Он расстроился. — Жаль. Зрелище было бы.
Третий фронт открыла группа товарищей, решивших, что на алгоритм влияют редакторы.
И теперь эти товарищи методично, посменно, подлизывались к Алине: носили ей кофе, нахваливали планшет, спрашивали, не тяжело ли ей и не нужно ли чего.
Алина, бедная, ходила по дому с лицом человека, которого впервые в жизни так искренне любят, и явно не понимала, к добру это или к беде.
Я смотрела на этот цирк и думала: вот он, мой репортаж. Не про любовь.
Про то, как двенадцать взрослых людей пытаются договориться с электронной таблицей. Глава так и просилась называться «Чакры и коэффициенты».
Снежана на общем фоне выделялась тем, что не нервничала вовсе. Снежанацвела.
Снежана порхала по дому с видом женщины, у которой наконец-то сошлись все звёзды, гороскоп и медиаплан.
Она ни секунды не сомневалась, что алгоритм сведёт её с Максом, — и вела себя так, будто это уже случилось.
К обеду она перемерила, по-моему, весь гардероб и остановилась на чём-то облегающем и хищном «под его глаза».
К ужину она уже репетировала перед зеркалом: взгляд «роковая, но ранимая», поворот головы «нечаянно обнажить плечо», лёгкий смех «я не такая, но для тебя стану».
— Как думаешь, ему идёт изумрудный? — спросила она меня, прикладывая к себе платье. Не из вежливости. Чтобы я прочувствовала.
— Спроси у Гарика, — сказала я. — Он твой партнёр.
— Гарик, — Снежана произнесла это имя, как название просроченного йогурта, — это временно. Я мыслю стратегически, Никусь. В отличие от некоторых, кто мыслит… — она скользнула взглядом по моему высокому воротнику, — горизонтально.
— Воротник высокий, потому что дует, — сказала я.
— Конечно, дует, — мурлыкнула она. — Сквозит у вас в комнате. По ночам. Документально.
И уплыла, страшно довольная собой. Я мысленно поставила ей высший балл за подачу и минус сто за то, что попала.
Единственным человеком в доме, кто пребывал в безмятежном счастье, был Гарик.
Гарик не понял, что перетасовка — это угроза. Для Гарика это был, кажется, корпоратив с элементами тимбилдинга и, возможно, фуршетом.
— Слушай, — доверительно сказал он мне, жуя протеиновый батончик. — А можно заказать партнёршу? Ну, как в доставке. Чтобы спокойную. А то Снежана меня этими взглядами… — он поёжился, — как будто я ей денег должен.
— Ты ей и должен, Гарик. Двести тысяч подписчиков.
— А, — сказал Гарик, честно подумав секунд десять. — Ну тогда ладно. — Он откусил ещё батончика. — А ты кого хочешь? Я бы тебя взял. Ты не орёшь. И куда не надо не лезешь без причины.
— Спасибо, Гарик. — Я была почти тронута. — Это, наверное, самое адекватное предложение партнёрства за всё шоу.
— Ага, — гордо сказал Гарик. — Я подумал. Сам.
И ушёл, светясь от осознания проделанной интеллектуальной работы.
Поплавок. Чистый, незамутнённый, прекрасный в своей простоте поплавок.
Отдельным военным театром, как всегда, была наша семейная пара. Новость о перетасовке они встретили единственным доступным им способом — скандалом.
— Наконец-то! — заявила жена. — Хоть отдохну от тебя!
— Это я от тебя отдохну! — парировал муж. — Хочу в пару с кем угодно, лишь бы молчали про парковку!
— Это быллифт!
— Это была парковка!!
— …
Они замолчали. Уставились друг на друга. И я с интересом наблюдала, как до обоих одновременно доходит страшная, неудобная правда: без этих споров им будетскучно. Что они, оказывается, за три недели как-то прикипели — к ругани, к лифту, к парковке, друг к другу.
— Хотя, — буркнул муж, отводя глаза, — если разведут, я… ну. Замечу.
— И я замечу, — фыркнула жена. И, помолчав, добавила тише: — Дурак.
— Сама дура.
Это, по их меркам, было, кажется, признанием в вечной любви.
Я даже умилилась. На секунду.
Потом вспомнила, что меня на следующей неделе тоже разводят, и умиляться расхотелось.