Пары начали разводить и сводить заново, и первым делом алгоритм взялся за святое — за нашу семейную пару.
Ихразлучили.
Муж достался тихой девушке, которая медитировала на чакры. Жена — спокойному парню, не способному, кажется, повысить голос в принципе.
Это было гуманно. Это было правильно. Это было самойгрустной вещью за всё утро.
Потому что муж посмотрел на свою новую, тихую, бесконфликтную партнёршу — и явно растерялся. Не с кем было спорить о парковке. А жена, оказавшись рядом с человеком, который со всем соглашался, в первые же три минуты заскучала так, что чуть не уснула стоя.
— Это былапарковка, — пробормотал муж куда-то в пространство, тоскливо, как заклинание.
— Лифт, — одними губами ответила ему жена с другого конца студии.
И они посмотрели друг на друга через всю комнату взглядом людей, которые только что поняли, что восемнадцать лет ругани — это и былалюбовь, а они, дураки, не замечали.
Я отвернулась. Потому что начала подозревать, что сейчас расплачусь над чужой парковкой, а это, согласитесь, не к лицу грозе постановочной романтики.
Дальше пошло легче — то есть смешнее.
Гарика алгоритм свёл с той самой девушкой, что выравнивала чакры. И — вот чудо электронной мысли — они подошли друг другу идеально. Она искала покоя. Гарик был покоем во плоти. Большим, дружелюбным, ничего не подозревающим покоем с протеиновым батончиком.
— У нас совпалиэнергии, — благоговейно сообщила чакра-девушка.
— Ага, — счастливо подтвердил Гарик. — И она не заставляет меня никудалезть.
Так Гарик нашёл своё счастье. Поплавок прибился к берегу. Я была за него почти неприлично рада — хотя бы у кого-то в этой студии всё складывалось без жертв.
А потом музыка сменилась на ту самую, зловещую, под которую обычно объявляют главное.
И я поняла, что моя очередь.
— Снежана! — провозгласил Артур. — Алгоритм определил твою новую пару… Максим!
Студия взорвалась. Снежана взвизгнула — отрепетированно-восторженно, приложив ладони к груди, — и поплыла к Максу в своём изумрудном платье «под его глаза», сияя так, что её, наверное, видно было из космоса.
А я… а что я.
Я сидела с лицом профессионала. Лицо держало. Лицо у меня хорошее.
Внутри у меня в этот момент происходило следующее.
Я, Вероника Соболева, взрослая женщина с высшим образованием и колонками о вреде телевизионных манипуляций, женщина, которая построила имя на высмеивании ровно таких вот дешёвых эмоциональных качелей, — сидела и с тихой, методичной злобой желала Снежане поскользнуться.
Наровном месте.
Желательно эффектно, в кадре, желательно прямо в этом изумрудном платье.
Ревность — глупое, мелкое, недостойное чувство. Я это знала. Я об этом, между прочим, писала: целый абзац про то, как реалити искусственно разжигает в зрителе собственнический инстинкт. Очень умный был абзац.
И вот теперь автор этого умного абзаца сидел и мысленно подсчитывал, насколько Снежанина рука близко к Максову локтю. (Близко. Непозволительно близко. На два сантиметра ближе, чем я готова была пережить как цивилизованный человек.)
«Соболева, — сказала я себе строго. — Ты же не такая. Тывыше этого».
«Яниже этого, — честно ответила я себе. — Я в подвале. Я желаю сопернице перелома лодыжки и не испытываю ни малейших угрызений».
Профессионал во мнеумер. На его месте сидела ревнивая идиотка в свитере с высоким воротником. И воротник, кстати, уже ничего не скрывал — метки за выходные побледнели. Очень символично. Вместе с ними выцветало и моё право на этого мужчину.
— Вероника! — Артур повернулся ко мне, и я заставила себя выпрямиться. — Твоя новая пара… Денис!
Ну конечно.
Конечно, Денис.
Вселенная, у которой явно было больше чувства юмора, чем у Марго, вручила мне ровно то, что я месяц назад держала про запас как «безопасныйвариант».
Идеального, выглаженного, надёжного Дениса. Тот самый запасной аэродром, на который я когда-то мысленно поглядывала.
Теперь аэродром был выдан мне официально, с печатью алгоритма, — а садиться на него совершенно не хотелось, потому что все мои самолёты, как назло, кружили над одним конкретным ангаром в изумрудномплатье.
Денис подошёл, сел рядом. Воспитанный, спокойный, ни капли не злорадствующий.
— Привет, напарница, — сказал он мягко. И, понизив голос: — Не делай такое лицо. Я всёвижу. Я, может, и безопасный вариант, но не слепой.
— Какое лицо? — попыталась я.
— Лицо человека, у которого только что увелисобаку. — Он усмехнулся, беззлобно. — Не переживай. Я буду хорошим партнёром. Не буду к тебе лезть, не буду строить иллюзий. А ты, если что, можешь со мной даже не разговаривать — я пойму. У тебя голова явно занята другим.